Кларк уже не выглядел как испуганный мальчишка-дипломат, которого я вытащил из зала совета. Он стоял у трапа в простой кожаной куртке, надетой поверх гвардейской кольчуги, и отдавал последние, четкие распоряжения своим людям. В нем что-то хрустнуло, надломилось и срослось заново. Криво, как плохо вправленный перелом, но на удивление крепко. Рядом с ним, заложив за спину свои чудовищные ручищи, неподвижной скалой возвышался Таллос. Он хмуро оглядывал элегантные шпили усадьбы, и в его взгляде уже не было той слепой, классовой ненависти. Была мрачная сосредоточенность человека, нашедшего цель поважнее, чем сжечь очередной дворец.

Я подошел к Кларку. «Готов?»

Он обернулся. На долю секунды в его глазах мелькнул тот самый первобытный страх, который я видел в Дальнегорске. Он тут же его задавил, спрятал под маской решимости. «Нет. Но это уже неважно, правда?»

«Неважно», — согласился я и протянул ему руку. Его ладонь была холодной, но рукопожатие — крепким. «Не дай им сожрать себя. Ни тем, кто снаружи, ни тем, кто внутри. Возвращайся с победой. Или не возвращайся вообще».

Он криво усмехнулся. «Спасибо. За все, пап».

Что-то внутри екнуло, неприятно и тепло одновременно. *М-да, дожили. Папаша.* Я лишь молча кивнул, не находя слов. Таллос перевел на меня тяжелый взгляд. «Мы вернем наш дом, чужак».

«Сначала постройте новый, — ответил я, глядя ему в глаза. — Из того, что осталось от старого. И не зови меня чужаком. Меня зовут Макс».

Он хмыкнул, что, видимо, было высшим проявлением дружелюбия, на которое он способен. «Когда вернемся, Макс, выпьешь с нами шахтерского пойла. Если кишки не сгорят, значит, свой».

В стороне, у главных ворот, ждала Иди. С ней было всего двое проводников, суровых и молчаливых, как скалы, на которых они выросли. Она не брала с собой ни стражи, ни свиты. Ее оружием и ее броней была она сама. Риты и Шелли рядом не было — они попрощались с ней раньше, по-женски, без лишних свидетелей и моих неуклюжих комментариев. Я подошел к ней. Воздух вокруг нее казался другим. Более разреженным и чистым.

«Может, все-таки передумаешь? — мой голос прозвучал глухо и неубедительно даже для меня самого. — Полетишь с нами. Там хотя бы есть шанс пробиться силой».

«Там — сила, — она посмотрела на уродливый силуэт „Странника“, а потом на меня. — А здесь — вера. Им сейчас нужнее она. И мне тоже». Она протянула руку и коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными, как лед, но прикосновение обожгло, оставив на коже фантомный след. «Шум утих, Макс. Но тишина тоже бывает тяжелой. Я должна наполнить ее смыслом. Иначе она меня поглотит».

Она не договорила. И не нужно было. Я видел пропасть за этой тишиной. Пропасть, в которую она заглядывала всю свою жизнь.

«Будь осторожна», — это было все, что я смог выдавить из себя. Жалкие, банальные слова.

«Ты тоже, — она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было больше печали, чем радости. — Я буду ждать».

Она развернулась и пошла к воротам, не оглядываясь. Легкая, почти невесомая фигурка в простом дорожном плаще, идущая навстречу ледяным пустошам. Идущая в пасть к дикарям, чтобы просить их умереть за мир, который они презирали. Я смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку и не исчезла. И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.

«Рассветный Странник» летел тяжело, как подстреленный ворон. Наш ковчег, рожденный в агонии и сшитый из отчаяния, был не предназначен для долгих перелетов. Он протестовал, скрипел, стонал всеми своими ржавыми сочленениями и шкурами вирмов, но упорно полз по небу. Под нами проплывали земли, тронутые явным, видимым даже с высоты тленом. Леса стояли серыми и безжизненными, словно из них высосали все краски. Реки казались мутными и маслянистыми, их воды несли не жизнь, а какую-то вязкую хворь. Болезнь мира была очевидна. Это был не просто образ, не метафора. Это была физическая реальность. Мир гнил заживо.

Когда на горизонте показался уродливый, зазубренный шип Дальнегорска, на мостике воцарилась напряженная тишина. Я посмотрел на Кларка. Он стоял, вцепившись в импровизированный штурвал, и его костяшки побелели. Город не просто был разрушен. Он выглядел оскверненным. Обугленный скелет, из которого вырвали душу. Черные, пустые провалы окон смотрели на нас, как глазницы черепа. Над руинами все еще вился дым. И над всем этим — багровые трещины в небе. Здесь они были гуще, ярче и злее, чем где-либо еще. Словно главная рана, главный гнойник прорвался именно тут, отравляя все вокруг.