Я обвёл их взглядом, встречаясь глазами то с шахтёром, чьи руки были черны от въевшейся пыли, то с аристократом из свиты Байрона, нервно теребившим эфес шпаги. «Я не буду вам лгать. Всё очень плохо. Наш мир умирает. И я не могу обещать вам победу. Я не могу обещать, что мы все доживём до завтра. Возможно, мы все погибнем».

В толпе нарастал испуганный ропот, переходящий в тихий плач. Кто-то отвёл взгляд, кто-то прижал к себе ребёнка. Я дал им мгновение, чтобы этот страх прошёл сквозь них.

«Но я могу обещать вам другое, — мой голос стал тверже, злее. — Я обещаю, что врать вам больше не будут. Я обещаю, что каждый из вас будет знать правду, какой бы горькой она ни была. И я обещаю, что с этого дня никто из вас больше не будет умирать в одиночку. Шахтёр, стражник, лорд или простолюдин — мы либо выживем все вместе, либо вместе сгорим в этом огне. Но мы будем вместе».

Я замолчал. И в наступившей тишине не было аплодисментов. Было что-то важнее. Я увидел, как шахтёр, стоявший рядом с гвардейцем, посмотрел на него, и тот, помедлив секунду, кивнул в ответ. Я увидел, как женщина из Усадьбы, чьи руки никогда не знали тяжёлой работы, подошла к беженке и протянула ей флягу с водой. В этот момент, на этой лужайке, под взглядом умирающего неба, что-то начало меняться. Они перестали быть «своими» и «чужими». Они становились нами.

Кузница в Усадьбе была не чета примитивным горнам Дальнегорска. Здесь всё было выверено, чисто, почти стерильно. Но огонь в горне был тот же — живой, яростный, настоящий. Именно здесь, среди запахов раскалённого металла и угля, рождался наш новый символ.

Это была идея Иди. «Людям нужно знамя, — сказала она тем вечером, глядя в огонь очага. — Им нужно то, за что можно сражаться. То, что можно поднять над головой, когда кажется, что всё потеряно».

Таллос принёс металл. Не блестящую сталь, а тёмный, матовый кусок руды из самых глубоких, нетронутых шахт Дальнегорска. «Сердце горы, — глухо сказал он, с грохотом кладя его на наковальню. — Всё, что у нас осталось чистого».

Байрон принёс дерево. Щепу от ствола Древнего Ясеня, росшего в центре его сада. Дерева, которое, по легенде, помнило первых Ашеров. «Наша память», — тихо произнёс он, и в его голосе слышалось эхо веков.

Кузнец, старик с руками, похожими на корневища дуба, молча взялся за работу. Он ковал, и стук его молота был единственным звуком в кузнице. Он вплавил металл в дерево, соединяя силу и память, прошлое и будущее. Не просто соединял — он вбивал одно в другое, словно пытаясь заставить их стать единым целым.

А потом пришла Иди. Она не рисовала эскизов. Она просто подошла к раскалённой заготовке и начала говорить, водя пальцем по воздуху. «Здесь, — прошептала она, и её голос был похож на шелест листвы, — будет корабль. Наш „Странник“. Он пробивается сквозь тьму и летит к горизонту». Кузнец, не отрываясь, слушал и наносил удары, и под его молотом на металле проступали очертания нашего уродливого ковчега. «А над ним — три звезды. Одна — это прошлое, которое мы не должны забывать. Вторая — наше настоящее, наша борьба. А третья, самая яркая, — это будущее, которого мы ещё не видим, но в которое должны верить».

Когда кузнец опустил готовое знамя в чан с водой, шипение было похоже на вздох облегчения. Он поднял его. На тёмном, почти чёрном фоне горел серебром наш корабль, устремлённый вверх, к трём искрам надежды. Просто, сурово и невероятно сильно.

«У него должно быть имя», — сказал Байрон, глядя на знамя с благоговением.

«Оно у него уже есть, — ответила Иди, не сводя глаз с творения. — Это Знамя Рассвета».

Я смотрел на этот кусок металла и дерева. На символ, рождённый из сердца горы и памяти древнего дерева. Чёрт побери. А ведь работает. Эта магия посильнее любой другой. Впервые за долгое время я почувствовал, что у нас действительно есть шанс. Призрачный, безумный, но есть.

Совет войны завершился не рукопожатиями, а приказами. Кабинет снова стал кабинетом, но воздух в нём изменился навсегда. Байрон стоял у карты, и теперь он был не лордом, а генералом армии, у которой не было солдат.

«Время — наш главный ресурс, — сказал он, и его голос не допускал возражений. — И мы должны использовать каждую секунду. Поэтому мы разделяемся».

Он повернулся к Кларку. «Кларк. Ты возьмёшь половину своих людей и вернёшься в Дальнегорск. Не в город. В руины. Ты должен найти выживших. Объединить их. Твоё присутствие там будет символом. Доказательством того, что Дальнегорск не умер. Это будет опасно. Возможно, это самоубийство. Но твой народ должен видеть, что сын Патриарха не сбежал».

Кларк выпрямился, и его плечи, казалось, стали шире. В его глазах больше не было слёз, только стальная решимость. «Будет исполнено».

Затем Байрон посмотрел на Иди. «Иди. Твой путь лежит на юг. К островам На’би. Старый Совет считал их дикарями. Но они говорят с землёй. Они чувствуют болезнь лучше нас. Ты единственная, кто сможет говорить с ними на одном языке. Убеди их присоединиться к нам. Их знания могут стать ключом к исцелению».

Иди просто кивнула. На её лице было спокойствие человека, который давно знает свою дорогу и не боится по ней идти.