Буря эмоций из души демона, сущности, что создана лишь для служения, сущности, в которой априори нет места такой досадной мелочи, как эмоции, не относящиеся к планам и делу, — сейчас в душе этой сущности пылала безнадёга и праведная ярость.

Психическая буря стихла, реальность восстановила нормальные краски. Стелла обрела нормальную форму, а из её вздувшегося, бугрящегося живота начало вылезать нечто. Голова твари пролезла сквозь лоно с жутким писком. Мелкие хелицеры задвигались, пробуя запахи на вкус. Чёрные воды вытолкнули нескладное существо наружу с тошнотворным шлепком об пол. Тварь — нескладное, аляповатое существо с ненавидящими паучьими глазами, сочетающее в себе больше от паука, нежели от дроу, — поползло к инкубу.

Тот осел на колени с пустым взглядом. Тварь подползла к его коленям и впилась ядовитым укусом в его руку.

Слабая боль пронзила руку Люпина. Тот с потухшим взглядом обнял это дитя, что пило его кровь и высасывало плоть.

Он смотрел на это существо. Это… Это был мальчик. Он… Он был так далёк от идеала, насколько это было возможно в принципе. Плод просто пародировал младенца, и от души, что там была, осталась лишь злоба да чуждая воля какого-то отродья, что взяло это нескладное тело по праву.

Инкуб смотрел на это… На своего сына.

— Нарекаю тебя Анонн-Лхамб…

Через секунду раздался хруст позвонков, и пара слёз упала на серую кожу агнца.

Что-то в инкубе в этот миг сломалось. Сам же он с мрачной решимостью встал с колен, опираясь на копьё, и вышел на улицу, не обращая внимания на Маэвис, что бросилась к своей сестре.

Душа Люпина сейчас витала в своей памяти, находилась вовсе не тут. Тело же с мрачно двигалось. Колокол, что висел у пока не убранных ворот, — вот что ему сейчас было нужно.

Загробный звон огласил округу так сильно, что на его замогильный перезвон собрались и дроу в том числе.

Инкуб будто бы в доме не понимал, что делает. Его горло кричало что-то. Дикие речи, что погружали в ужас собравшихся. Рука вздымала копьё, а сам он лишь глубже уходил в себя.

— Где? Я?..

Инкуб обнаружил себя… Нет… Он ли это вообще? Мужчина, человек, с ранней проседью на огненно-рыжих волосах, потухшими зелёными глазами и золотой короной на голове.

— Ты как? — мягкие груди какой-то женщины прижались к его понурой шее.

— Я король… — снял мужчина корону, оглядывая блеск полированного золота у себя на руке. — Но как же я слаб… Всего-то и нужно потерять дочь и обоих сыновей, как я впадаю в скорбь такую же, как и простолюдин.

— Не говори так! Это… Это была твоя дочь, — попыталась сказать что-то женщина, но не находила нужных слов.

— Это уже какое-то проклятье… — ответил тот. — Моя мать умерла от хвори, оставив меня одного в очень злом мире. Потом умерли и дядя, что заменил мне отца, и братья — часть и от моей руки. И вот, долгожданная власть в моих руках… Но… Жену я похоронил… А потом и моё сокровище, дочурку…

Женщина, что обнимала его, просто пыталась прижать его посильнее. Она чувствовала, что он будто бы и вовсе не тут.

— Скажи, милая моя Хильда, не проклят ли я за свои прегрешения?

— Нет… Нет, дорогой. Всё… Всё будет хорошо, — пыталась разделить эту боль его вторая жена, что возлюбила почившую от чахотки дочь так же, как своего ребёнка.

— Как же я слаб… — смотрел мужчина своими глазами, что обрели морщины явно раньше, чем того стоило бы.

— Нет… Нет… Ты сильный, у нас…

Мужчина просто поцеловал вторую жену. Не в его правилах жизни было впадать в постоянное уныние и самобичевание. Как бы то ни было странно, слёз по погибшим он никогда не лил, ведь считал, что их стоит оставить для живых. Но самое главное, что он понял за годы своей короткой, но крайне насыщенной жизни: делать надо то, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть. А сейчас под ним была его молодая жена, и грех было лить бездумно слёзы над почившей дочерью, чей отход в гробу, устланном её любимыми фиалками, он устроил, когда можно было потратить эти силы на новую жизнь.

Картинка любви и скромного разврата распалась, и инкуб начал осознавать себя чуть больше, но что-то тащило его дальше в глубь своей мёртвой памяти, своего умершего тела, своей отошедшей Слаанешу душе.

Следующая картинка. Похожая на прошлую. Новая жена, его новое лицо, всё то же самое. Его жена дала наследника, мальчика, тот умер. Инкуб тянулся всё дальше и дальше в память своих прошлых жизней, и в каждой из дверей его ждала одна и та же картина: он один, умершие родственники, умершие дети в хвори, и один наследник, что повторяет его судьбу, а он мёртв в самоотверженной попытке стать лучшим правителем, лучшим отцом.