Он стал задумываться, что будет делать, если отыщет следы сестры или брата. Раньше никаких вопросов не возникало. Ну конечно, он их спасёт. Как? Да как-нибудь, лишь бы нашлись. Боги помогут.

Или не помогут. Он всё чаще думал и о таком возможном повороте, глядя на вереницы рабов. Вот все они точно многократно возносили мольбы к Залмоксису. Ну и как? Помог?

На берегу Данубия в порту зимовали под большими навесами несколько кораблей. Среди них были и длинные, боевые либурны. Бергей слышал это название от отца.

Дарса бы тут точно залип.

Данубий в этих местах замерзал не каждый год. Прийти в Дробету на корабле в канун Длинной Ночи — да ничего особенного. Потом, бывало, сковывало реку льдом на полтора месяца, но на следующий год такого могло и не случиться.

По разговорам в порту стало понятно, что местный народ внезапным холодам удивился, ведь ещё совсем недавно царствовала затяжная оттепель. А теперь лёд встал — скоро человека удержит. Кое-где на великой реке ещё виднелись обширные полыньи, но и они уже затягивались.

Тем не менее, в порту наблюдалось такое же столпотворение, как и в иных местах Дробеты. Просто потому, что здесь обустроено множество разных складов и торг не затихал.

Признаться, Бергей в душе оробел. Ему надо было расспросить о том, видел ли кто детей, что гнали в рабство. Он прикидывал — верно, придётся поговорить с как можно большим числом народа. Тогда непременно повезёт.

Но то в мыслях. А на деле парень не знал, к кому обратиться. Все на бегу отмахивались от него. Никому не было дела до дакийского парнишки. Так безуспешно слонялись они среди телег, корзин, галльских бочек и здоровенных эллинских пифосов, всевозможных тюков и ящиков.

Вдруг Тисса остановилась, как вкопанная, рассматривая забавное зрелище.

Одна телега, гружённая чем-то очень большим и, вероятно, массивным, только выкатилась из большого сарая, как у неё сломалась ось. Повозка накренилась и зацепилась за соседние. Образовался затор. Грузчики и погонщики волов и мулов сбились в кучу. Каждый орал на другого, требовал дорогу, но сам не желал её уступать.

Тисса увидела, как к сломанной телеге бежит мужчина, по виду эллин, темноволосый, с забавной бородкой длинным клином, будто у козла. Одет он был по-нездешнему, слишком легко, в просторный хитон и шерстяной плащ. Вот уж кому было холодней, чем Тиссе. Девушка даже пожалела чужеземца, который ещё не понял, как надо одеваться в здешних краях.

— Разбили! Разбили, — кричал козлобородый, перепрыгивая на бегу через корзины и бочки, — тупые варвары! Сыны осла и обезьяны! Разбили!

Он подбежал к сломанной телеге, сорвал рогожу, скрывавшую товар.

Тисса ахнула и прикрыла рот ладошкой в испуганном восхищении. На телеге была укреплена мраморная статуя. Ничего прекраснее из вещей, что сделали человеческие руки, девушке прежде не приходилось видеть. Бледно-розовый мрамор, засиял под слабыми лучами зимнего солнца. Изваяние изображало отдыхающую девушку. Её бёдра едва прикрывала небрежно наброшенная накидка — единственное одеяние легкомысленной нимфы.

Статуя не была раскрашена. Возможно, по замыслу ваятеля это и предполагалось в будущем, но, сказать, по правде, в том не было нужды. Розовый мрамор — словно человеческая кожа. Девушка казалась настолько живой и прекрасной, такой отличной от окружающего мира, что дух захватывало. Будто Медуза Горгона заставила окаменеть прекрасную деву, а вовсе не не мастерство скульптора придало камню форму человеческого тела.

Козлобородый бережно ощупывал и поглаживал статую, проверял натяжение верёвок, что привязали её к телеге. И по движению рук, будто заговор творивших, было видно, что это не купец, а мастер. Сначала он ругался на грузчиков какими-то неизвестными Тиссе эллинскими словами. Но вскоре всё же унялся, как только убедился, что работа не пострадала. Он собирался приказать нерадивым варварам перенести статую на другую телегу. И тут бросил взгляд на Тиссу.

Что его привлекло в ней? Варварская девушка в обносках, что замерла от восторга, разглядывая статую. От внимательного взгляда ваятеля не укрылся и шрам на юном лице, старый вытертый плащ и бледное лицо дакийки. Но глаза смотрели на его работу, как на чудо невиданное. Девушка на мгновение забыла, где находится, забыла о холоде и несчастьях. Только смотрела на мраморную нимфу. И на верёвки.

«И она здесь всего лишь пленница».

— Что, нравится? — спросил скульптор у Тиссы на латыни. Он хотел сказать что-то ещё, но на мгновение замешкался. Подумал, что девушка могла не знать языка римлян.

Но Тисса закивала, вопрос мастера был понятен без перевода,

— Frumoasa, frumoasa! — ответила ему Тисса, — а нет, не так! Formosa! Так правильно?

Мастер усмехнулся, восторг варварской девушки словно вернул его в родные края, в Пергам. Он увидел себя в кругу восхищённых сограждан, ценителей его таланта. Северная зима на мгновение отступила, красота оказалась сильнее холодного ветра и несчастий, сильнее равнодушия практичных с головы до пят легионеров и туповатых варваров.