Всё исчезло в белой вспышке боли. Я захлёбывался светом. И падал — в бездну, в воспоминание, которое никогда не должно было вернуться.

Свет исчез, но я не упал. Он унес меня прочь — не в пустоту, а в память. Не мою. Но… и мою тоже.

Я стоял перед имперскими советниками. Зал был высечен из чёрного обсидиана, под куполом сверкала имперская восьмиконечная звезда — символ могущества системы. Священное место. Сам воздух здесь был особенным. Лица советников скрывались за вуалями и масками, над креслом каждого были выгравированы гербы Домов Империи.

Моё кресло пустовало, ибо я стоял перед троном Императора. И слушал приказ, который оборвал мою жизнь.

— Ромулус эн Барлион, — объявил владыка. — Я дарую тебе разрешение на вторжение. Мы не выживем иначе. Ты станешь острием копья Империи и вонзишь свою армию в новый мир. Найди для нас новый дом…

И тогда я увидел… не мир — труп. Серый шар, с трещинами, что тянулись от полюса к полюсу, как разошедшиеся шрамы. Наш родной дом. Наша Империя. Погибающая.

То, что в Альбигоре называли ржавым солнцем, было мёртвым миром. Моим миром. Мою Империю убило то, что сначала сделало её великой.

Магусы называли это «естественным циклом упадка». Где были эти высоколобые учёные, когда их коллеги уговаривали Владыку засеять Ноктиумом всю свободную территорию? Невиданная энергия — говорили они. Универсальное топливо. Бесконечные возможности для модификации и преобразования материи…

Они не сказали главного.

Сначала Ноктиум дарил силу. Потом — требовал плату. Попадая в почву, Ноктиум прорастал, пускал корни и начинал самовоспроизводиться. И для этого вытягивал энергию из всего живого. Он убивал всё вокруг, чтобы выращивать свои чёрные кристаллы.

Мир, из которого я пришёл, не справился с этой платой. Он высох. Иссяк. Жизнь ушла. Но когда мы осознали, насколько просчитались, было уже слишком поздно.

Нужен был новый мир. И мы даже нашли его. Молодой, но пригодный для реализации нашего спасения.

Живой, необработанный, ещё не тронутый нашей жаждой. Мы назвали его по-военному просто — Альфа-Сфера. Это потом, много позже, название превратилось в Альбигор.

План был прост: обеспечить контролируемое вторжение, ограниченно засеять территории Ноктиумом, стабилизировать обстановку и строго ограничить распространение кристаллов. Переселить подданных. Не дать Империи погибнуть.

Сначала контролируемый выброс — мощный, грязный. Иначе вещество не приживается.

Затем — подавление аборигенов и адаптация. Слияние генов, восполнение популяции. Внедрение маготехнологий в среду. Под контролем.

Но план провалился.

Я видел, как началась высадка.

Чистые плащи, артефактные доспехи, ноктиумные бомбы. Мы шли как боги. Несли Империю, как болезнь. И я — был её заражённым клинком. Ещё не зная до конца, что нёс смерть.

Видение не дало мне опомниться.

Я снова стоял в форте Белый Утёс. Только теперь я знал — это уже не оборонительный бастион местных. Теперь это был наш аванпост.

Твари. То, что местные называли Высшими тварями, было нашими модифицированными солдатами. Мои подчинённые. И некоторые из нас не уходили даже после смерти. Ноктиум каким-то образом привязывал дух к земле, заставлял его скитаться. И эти души становились Тенями.

И моя Тень… Была мной. Генералом Ромулусом эн Барлионом, который выполнил приказ, засеял новый мир Ноктиумом, привел целый имперский легион и людей и модифицированных солдат. Подготовил всё для встречи владыки.

Но этого не случилось. Не знаю, почему. Они так и не прибыли. А мы остались сами по себе без шанса на возвращение.

Я погиб. Там, на стене форта. Через несколько лет после начала Вторжения. Мы ждали своих и держали крепости. Поддерживали технологии и развивали всё, что могли. Мы надеялись.

Но меня пронзил клинок одного из местных — они слишком хорошо отбивались. Зубастые местные, сильные. Жизнь вышла из меня, но дух — остался. Стал Тенью. Застрял на поверхности мира, не имея сил повлиять на судьбу Вторжения.

Я вынырнул из видения и уставился на Тварь.

— Значит, ты… Солдат. Его воин?

«Твой воин. Моё имя — Пергий».

— Но если моя Тень и эти воспоминания — это я, то чьё тогда тело? Чья оболочка?

Тварь прикоснулась кончиком когтя к моему лбу.

«Смотри».

Огонь в висках, будто кто-то наотмашь стучал по черепу изнутри.

Меня звали Ромассил Хал. До того, как двое идиотов убили меня в пустыне.

— Сын мой, — сказал мужчина в белых одеждах, и я вздрогнул, словно впервые услышал эти слова. — Хоть и не признанный. Но моя кровь. Подойди, Ромассил.