— С чем я туда приду?

— Виталий, с товаром.

— Товаром ты зовешь мои идеи?

— Нет, натуральный товар.

— Не понимаю…

— Что хранится у вас в сейфе?

— Много чего хранится…

— Я имею в виду десять капсул осмия.

— Откуда ты знаешь?

— Сам же говорил, что таможня привезла для анализа.

— Лежит, ну и что?

— А знаешь, почем осмий за рубежом?

— Предлагаешь… украсть осмий?

— Взять.

Ацетон отполз, стал на четвереньки, отошел несколько метров, поднялся в полный рост и зашагал по кладбищу. Восьмий… Что за фрукт? Наверняка ослышался: не восьмий, а восемь. Чуть было не фраернулся… Баба наводит мужика на сейф, где лежат восемь кусков. Точнее, восемь «лимонов». А ему какое дело: от зависти — все ненависти.

В молодые годы Ирина Владимировна боялась смерти. Плакала по умершим знакомым. На любых похоронах впадала в долгую задумчивость и тяжкое настроение, из которого выходила с трудом. Вид кладбища портил настроение. Но с годами чувство смерти притупилось: теперь у могил уже не плакала, а лишь вздыхала. Позже вообще перестала жалеть умерших. Ужаснулась этому, но разгадка успокоила.

Ирина Владимировна перестала воспринимать смерть как вечную разлуку, а значит, и трагедию. Чем сильнее ноет больное сердце, тем ближе собственная смерть. Тем скорее встреча с умершими родственниками. Вот и Виктор, первый муж, звал к себе.

Туча сбросила косую и черную гриву, ударившую по асфальту градом. За стеклами потемнело так, что автомобили включили свет и замедлили движение. Ирина Владимировна перекрестилась…

И тогда позвонили. В дверь. Ирина Владимировна лишь привстала, потому что почудилось. Но звонок повторился: несильный, почти вкрадчивый и поэтому зовущий.

Она прошла в переднюю на цыпочках и приложила ухо к двери. Тишина: ни шороха, ни дыхания.

Но звонок как бы о себе напомнил, булькнул слабенько.

Также слабенько Ирина Владимировна спросила:

— Кто?

— Иринушка…

— Виктор?

— Я обещал прийти…

Его голос, его интонация и его — теперь она слышала — дыхание. Она подняла руку и опустила, почему-то не сумев дотянуться. Но его голос всхлипнул:

— Иринушка…

Он плакал. Открыть немедля. Виктор пришел домой. Неважно, живой или покойный; неважно, что она давно вновь замужем. А если какой-нибудь шантажист? Открыть только на длину цепочки… И у нее здесь, в передней, есть газовый баллончик — она выхватила его из сумки для обувного крема.

— Иринушка, мне тяжело…

— Сейчас, родной, сейчас…

Ирина Владимировна распахнула дверь…

Виктор стоял в полумраке лестничной площадки. Его фигура, его костюм, его кепка… Свободной рукой она схватилась за дверь, чтобы не упасть. И нет сил крикнуть… Виктор качнулся, намереваясь шагнуть в переднюю. Вместо лица белели кости, зазубренные.

Ирина Владимировна осела на пол и потеряла сознание.

…Все белым-бело. И колышется крупными волнами. Это же потолок ее квартиры — вон и след ржавой струйки после протечки. Но почему волны?

Ирина Владимировна напряглась и села. На диване — значит, на нем лежала. След ржавой струйки, диван, телевизор, будильник на нем… Ее квартира. Ирина Владимировна тихо спросила у нее, у своей квартиры:

— Что со мной?

— Тебе лучше знать, голубушка, — ответила квартира женским голосом.

Людмила, ее приятельница, появилась из кухни с подносом, уставленным чашками и пузырьками. Из одной высокой мензурки она заставила выпить какую-то гадость. И когда Ирина Владимировна поморщилась, то Людмила обиженно сообщила:

— «Скорую» вызвала.

— А что было?

— Что? Поднимаюсь на лестничную площадку, хочу звонить в дверь, а она распахнута. Вхожу, ты на полу лежишь, как брошенное пальто. Господи, думаю, убили. Вызвала «скорую». Врачи сказали, что это глубокий обморок. Сделали укол. Как сейчас себя чувствуешь?

— Голова кружится.

— Хорошо, что не очередной инфаркт. Выпей чаю.

Ирина Владимировна вдруг ощутила такую жажду, что выпила две горячие чашки, не остужая. И только тогда заметила, что подруга еще не сняла плаща и на нем даже не просох дождь: желтый плащик казался обрызганным каплями растительного масла.

— Люда, разденься.

Силы возвращались к Ирине Владимировне. Она ступила на пол и прошлась: голова уже не кружилась, и, главное, успокоился потолок, перестав ходить волнами. Она понимала, что подруга ждет от нее какой-то информации. Но у Ирины Владимировны был вопрос, без которого она не могла рассказывать, да и не могла ничего толком понять:

— Люда, я лежала в передней… А рядом?

— Что «рядом»?

— Никого не было?

— А кто должен быть?

— Люда, а на лестничной площадке?