Потом едва слышный электронный писк.

Глаза Иезекииля расширяются. Мы с папой поднимаемся на ступеньки трапа. Грейс предупреждающе вскрикивает. Они двигаются, но весь остальной мир словно замер в замедленной съемке. Я слышу глухой стук. Чувствую дрожь. А потом, когда Зик хватает меня за плечи, выкрикивая мое имя, и оттаскивает от папы, раздается взрыв.

Иезекииль невероятно силен – не осталось ничего от той нежности в моей комнате. Я чувствую, как плечо выходит из сустава, когда он откидывает меня назад, словно игрушечного логика Алекса. Грейс встает перед моим отцом и отталкивает его как раз в тот момент, когда позади нее вспыхивает взрыв. Я вижу ее размытый силуэт на фоне пламени, вижу, как загораются длинные светлые волосы, как шаттл разлетается на части, разбивая ее, словно стекло.

Боль разрывает мне ноги, грудь. Огонь. Шрапнель. Весь мир – пепел, и я, совершенно невесомая, с хрустом приземляюсь на землю, и мое тело скользит через весь склад. Во рту кровь. Перед глазами звездочки. И когда тьма раскидывает надо мной свои черные крылья, я слышу крики матери. Крики брата. Крики сестер.

Мое имя.

Они кричат мое имя.

– АНА!

_______

Дрогнув ресницами, я медленно открываю глаза. Яркий свет ослепляет, громкие звуки оглушают. Иезекииль стоит на колене рядом с моей постелью, переплетя наши пальцы. От аппаратуры, расположенной возле, доносится тихий сигнал, повторяя каждый удар моего сердца.

– Я думал, что потерял тебя, – шепчет он.

Потом замирает, склонив голову. И тут же, одним неуловимым движением, Иезекииль вскакивает и удаляется в угол комнаты, где замирает, сложив руки за спиной. До меня доносится звук шагов, дверь распахивается, и входит мужчина с широко распахнутыми глазами и радостной улыбкой.

– Она пришла в себя?

– Только что, сэр, – отвечает Иезекииль.

Мужчина торопливо подходит к моей кровати и берет меня за руку.

– Ты меня видишь, Принцесса?

Я моргаю, зажмуриваюсь, моргаю снова. Замешательство и боль.

– …Отец?

– Моя красавица. – Его глаза наполняются слезами, он встает на колени рядом с кроватью, прижимает мою кисть к своим губам и повторяет слова Иезекииля: – Я думал, что потерял тебя.

Я лежу в белой комнате, в мягкой белой постели. Здесь нет окон, воздух на вкус как металл, и жужжат машины. Все тело болит. Комната кружится, и я едва шевелю языком.

– …Где я?

– Ш-ш-ш, – шепотом говорит отец, сжимая мою руку. – Все хорошо, Принцесса. Все будет хорошо. Ты вернулась. Ты снова с нами.

Папина голова обмотана бинтами, вокруг глаз темные круги. Кожа на его лице покраснела, как будто опаленная огнем, и вдруг я вспоминаю. Шаттл. Взрыв.

– Я… что…

– Ш-ш-ш, тихо, тихо.

– Кто-нибудь еще пострадал? – охрипшим голосом спрашиваю я, слыша громкий стук собственного сердца.

Папа отводит глаза.

– …Грейс?

Он вздыхает. Я вижу, как Иезекииль опускает голову.

– О, нет, – выдыхаю я.

Бедная Грейс.

…Бедный Габриэль.

Как он будет жить без нее?

– Мне очень жаль, Принцесса, – говорит отец. – Я был слеп. Но теперь мои глаза открылись. Эта атака была спланирована внутри «Гнозиса». Они не понимают, чего я хочу добиться. И никогда не поймут. Так что я предпринимаю меры, чтобы такое больше не повторилось.

Голос у папы мрачный, а глаза еще мрачнее. Меня пугает выражение его лица, и на секунду мне даже кажется, что я совершенно его не знаю.

Это не моя жизнь.

Это не мой дом.

Это не я.

– Отец…

– Отдыхай. На сегодня достаточно.

Он нажимает кнопку на стоящей рядом со мной машине, и тут же что-то холодное вливается в мою руку через капельницу на запястье. Я смотрю на Иезекииля. Мне отчаянно хочется обнять его. Хочется, чтобы мы снова были вместе, вдали отсюда, вдали от всего этого. Но он стоит неподвижно, как статуя. Засыпая, я слышу папин голос, его клятву, произнесенную сквозь сжатые зубы.