Петя кусал губы.

— Есть вариант.

— Вас убивать не буду! — возмутился Иван.

— Да погоди! На самом деле убивать вовсе не обязательно — я так считаю. Достаточно немного крови, — он достал из кармана складной ножичек. — Вот. Полоснёшь по пальцу мне и Илюхе.

— Плохое число два, — вдруг сказал из-за наших спин голос Малины. — Извините, Дханук просил меня сказать, что если ничего не получается, то пора возвращаться, а я случайно услышала ваш разговор. Я тоже хочу дать свою кровь. Число три гораздо лучше.

— Пусть три, — махнул рукой Петя. — Спроси его: где тут самый центр?

Самым центром оказалась та здоровенная многоэтажная чаша, похожая на фонтан, из которой вместо воды свешивались рубиновые цветы. Она стояла на просторном округлом постаменте, поднимающемся ступеньками.

— Ну что? — Иван заметно нервничал.

— Держи ножик! — скомандовал Витгенштейн. — Давай не мнись, иначе этого бедолагу разнесёт в клочки и нас с ним заодно. Режь нам по пальцу да в горсть себе кровь собирай.

Сокол тихо заматерился, выполняя указанные Петром манипуляции. Мы трое накапали ему в ладонь крови. Палец засаднило, но я отмахнулся от этого ощущения.

— Давай бодрым шагом круг вокруг чаши и ляпай отпечаток, пока кровь не засохла!

Дханук что-то прогудел.

— Он говорит, что выйдет в соседний зал, чтоб не повредить здесь ничего и мы остались бы живы, когда он взорвётся, — сказала Малина. — Время рассвета близко.

В зале сразу потемнело.

— Сокол, скорее! — гаркнул Петя, зажигая несколько дрожащих огоньков.

Иван заторопился и запнулся впотьмах, едва не растянувшись.

В соседнем коридоре ратнаияка глухо запел какую-то песню.

— Это предсмертная, — сказала Малини и прижала окровавленную руку к губам, не замечая, что пачкает себя.

— Вань, скорее!

— Да бегу!

Он завершил круг и чиркнул себя по пальцам тоже, пробормотав:

— Для верности…

Ляпнул отпечаток на борт фонтана…

Ничего не произошло.

— Не получилось? — упавшим голосом спросила Малина.

— Мне очень жаль, — сдавленно сказал Иван и грохнулся в обморок.

СТРАШНО. НО НЕОБХОДИМО

И мы тоже чуть не попадали, потому что чаша вдруг зазвенела, как тонкий стакан, по верхнему краю которого водишь мокрым пальцем. Только очень громко. И в коридоре, в который ушёл Дханук, что-то грохнуло, и петь он перестал. Мы зажимали уши, скрючившись в три погибели — и вдруг всё кончилось. Стало темно и совершенно тихо.

Я отнял руки от ушей. В голове звенело. Автоматически нашарил в нагрудном кармане лечилку, трясущимися руками скрутил крышечку, выпил. Полегчало. Стало слышно, как в двух шагах болезненно стонет Петя. Мычал и невнятно матерился Иван. Индуска молчала. Не померла ли?

Я зажёг несколько ильиных огоньков. Загорелись они на удивление ярко и ровно. Петя сидел на ступеньке напротив меня и тоже шарил руками по карманам — тоже лечилку искал, не иначе. Сокол матерился всё более отчётливо — хороший знак. Индуска лежала пластом, таращась в потолок.

— Малина! Ты жива ли?

Она вдруг вскочила и побежала в коридор, в который ушёл ратнаияка. И тут же попятилась назад. А оттуда…

Оттуда приближались прыгающие по стенам и предметам малиновые сполохи!

Дханук заглянул в большой зал, озарив его своими отсветами и удивлённо сказал:

— Я не умер!

По-русски сказал!

— Ты знаешь наш язык?! — воскликнул Петя.

— Я знаю этот язык! — с немалым удивлением воскликнул Дханук. — И ещё какие-то языки. Кажется… Я только не понимаю, откуда они взялись в моей голове? И почему тот господин так страшно ругается? Что-то пошло не так?

— Зашибись всё! — пробурчал Иван и сел. — Я теперь могу вместо фонаря работать!

Вот тут произошла немая сцена. Мы стояли колом, разинув рты, и не знали, что сказать. Глаза у Ивана сияли красным. Буквально сияли, освещая всё вокруг.

— В Сирии такой хрени со мной не было! — Иван решительно встал.

— Япону мать твою итить… — пробормотал Петя. — Надеюсь, ты не превратишься в ходячий камень?!

— А что, будет очень удобно! — язвительно ответил Сокол. — Стану жить тут, за работами присматривать.