Да, никаких высотных зданий не было и в помине. Преобладала одноэтажная деревянная застройка, на фоне которой выделялись новенькие строения пансионатов и лечебниц. Из достопримечательностей можно было назвать лишь железнодорожный вокзал, летний театр и мацестинскую грязелечебницу. Что интересно — все они были достроены лишь в этом году, к началу сезона. Сам город утопал в зелени — пальмы и эвкалипты росли вдоль дорог, как у нас тополи и березы. Гулять по таким улочкам после пыльной и шумной Москвы было сущим удовольствием. Но конечно главной «достопримечательностью», из-за которой ехали сюда, было море и пляж. Нам повезло — погода была благосклонна, солнце пыталось изжарить нас, но теплый ветерок с моря давил эти усилия на корню, а редкие облака давали периодически спасительную тень. Плескаясь в море и играя с Лешей и Ирой, я даже под конец отпуска смог отстраниться от тревог и забот и почувствовать, как меня «отпускает» напряжение, которое копилось последний год. Не зря все-таки Люда меня вытянула в эту поездку!

А вот по возвращению я понял, от чего Григорий Константинович был так хмур перед моим отпуском.

— Меня переводят? — мои брови удивленно поползли вверх, когда Орджоникидзе сказал мне об этом.

— Увы, — расстроенно развел он руками. — Сам не рад.

— Но почему?

— Бюрократия, — вздохнул мужчина и сел на стул для посетителей. — Сам удивлен, как раньше тебя не перевели.

— А должны были?

— Ты ведь пропагандой на международном уровне занимаешься. А я промышленностью заведую. Совсем разные сферы, не считаешь? — усмехнулся он.

— Но ведь раньше никого это не смущало.

— Думаю, Жданов постарался, — снова вздохнул Григорий Константинович. — Видимо надеялся, что тебя под его крыло переведут. Уж очень сильно ты его тогда задел, когда под себя подмял агитационный фронт в Испании. Да и еще один момент был, почему раньше не делали…

— Какой? — выждав несколько секунд и не дождавшись ответа, спросил я.

— Решение Кобы, — поднял он взгляд вверх. — Это я у него ведь тебя «выпросил». Как раз чтобы с ним отношения наладить, — стал тот делиться откровениями. — Но на что именно тебя поставить — сразу не решил. Хотел посмотреть, какую ты сам инициативу проявишь. А ты не в промышленность пошел, а в агитацию. Но я тебя тогда осаживать не стал. Уже не раз замечал, что когда ты свои идеи воплощаешь в жизнь, они эффект больший дают, чем по указке «сверху». А там и Кобу уговорил пока тебя не переводить — Жданов сразу свое отношение к тебе показал, вот и был у меня аргумент — «сожрет» он тебя и толку не будет.

— А сейчас что поменялось?

— Да кто же знает, о чем Коба думает, — пожал плечами Орджоникидзе. — Но ты в любом случае не под начало Жданова попадешь — это я выяснил точно.

Решение о переводе было подписано в секретариате ЦК, и там говорилось лишь о том, что я выхожу из подчинения наркомата тяжелой промышленности. Кто будет моим новым начальником, и в какой структуре я буду числиться — ничего. Отсюда и мое неведение.

Все прояснилось на очередном собрании нашей «могучей кучки» — своеобразного совета стихийно сформировавшегося при работе над испанскими событиями.

— Товарищи, — начал Сталин, когда мы все разместились в его кабинете, — у нас небольшие кадровые перестановки. С этого дня товарищ Огнев выводится из подчинения товарища Орджоникидзе и возглавит Информбюро ЦК, сменив на этом посту товарища Сафонова.

Новость для меня стала оглушительной. Под началом Григория Константиновича я расслабился — ведь отвечать приходилось лишь за собственные действия. А тут — целое бюро, с которым до этого я просто сотрудничал, но не нес ответственности за людей, которые там работают. С одной стороны — это ресурс. Я смогу доверить оформление своих мыслей другим людям, накидывать лишь идеи и контролировать их воплощение, а не делать все самостоятельно. С другой — бюрократия в виде отчетности, которая мне надоела еще на посту директора, вновь нагнала меня.

— Кхм, — прокашлялся Жданов. — Можно узнать, с чем связано это событие? — покосился он на меня.

— Товарищ Огнев на деле доказал, что способен вести внешнюю идеологическую борьбу с противником, — спокойно ответил Сталин. — И уже на руководящих постах проявил себя блестяще. Его назначение позволит усилить нашу внешнеполитическую борьбу за умы рабочих и крестьян других стран.

Больше вопросов не было. Дальше уже пошла «текучка» — обсуждение произошедших событий и наши ответные действия.

Из нового для меня было сообщение о том, что Германия «додавила» Чехословакию при поддержке Англии и США и приросла все же Судетской областью. И тут же активизировалась Польша, требуя и себе часть «исконных территорий». Причем все складывалось так, что они ее получат. Уж очень слаба оказалась власть в разношерстной республике.

— Нами замечена подозрительная активность германцев возле французской границы, — докладывал Берия. — Планы по атаке на эту страну не отменены. Есть высокая вероятность, что в ближайшем времени Рейхстаг не удержится и «возьмет на зуб» наших союзников.

— А что думает Блюм? — выпустив струю дыма, спросил Сталин.

— Он собирается перебросить часть войск с границы на помощь своему иностранному легиону. План назван «молот и наковальня». Отозванные войска должны ударить с севера, тогда как легионеры подпирают итальянцев с юга. Атака с двух сторон должна по замыслу французов растереть войска Муссолини в пыль.

— У них получится? — вскинул бровь Сталин.

— Если никто не помешает, шансы велики.

— Значит, в этот момент наиболее высока опасность атаки германцев? — тут же заметил самый большой риск Вождь.