— Я не возьму, — покачала головой Тамара Павловна. — Не надо, я не привыкла к подачкам.

— Возьмите, — повторил я, смотря ей прямо в глаза.

Она опустила глаза, но отказываться не стала. Только снова потупила взгляд своих грустных глаз.

Я вышел. Спустился вниз на первый этаж, к соседской двери, и постучал. Тяжелый, ленивый звук шагов послышался за дверью.

— Кто? — хриплый голос донесся с той стороны двери.

— Горгаз, — сказал я ровно.

— Какой на хрен горгаз…

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и в щели появилось опухшее лицо соседа с желтоватой щетиной и мутными глазами.

Я не дал ему ничего сказать. Резко ударил головой в переносицу. Он полетел назад, рухнул в прихожей, сбив тумбочку.

Я шагнул за ним, закрывая дверь. Он попытался вскочить, но я навалился, прижал его к полу и скрутил, уткнув лицом в линолеум.

В углу стояла старая расшатанная гладильная доска. На ней утюг еще советских времен. Уже включенный, видимо сосед решил погладиться.

Держа мужика за шкирку, я взял утюг.

— Слушай сюда, — проговорил я, присев на корточки и поднеся раскалённую подошву к его лицу. — У Тамары Павловны теперь есть мой номер. Только попробуй еще раз к ней подняться. Хоть пальцем тронь и я вернусь. И тогда я тебя суку прямо здесь поглажу так, что родная мать не узнает. Понял, урод?

Он закивал, смотря на меня перепуганными глазами. Из разбитой и похоже сломанной переносицы стекала кровь.

Я поставил утюг обратно, вытер руки о его футболку и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вышел из подъезда и втянул в легкие свежий воздух. Пошел к своему «кабану». Алина, когда я открыла дверь, проснулась и заспанными глазами уставилась на меня.

— Ой… — пробормотала она, сев ровнее. — А я и не заметила, что ты уходил. Куда теперь едем?

— На кладбище, — ответил я и заведя двигатель, тронулся.

— К-куда?

— Ты слышала. Если нет — выходи, я поеду сам.

— Ну уж нет! — она вдруг замолчала, нахмурилась. — Саш, а у тебя на лбу кровь, что случилось.

— Комарик укусил.

Она не стала задавать лишних вопросов. Может, почувствовала, что лучше сейчас молчать. Только вытерла заботливо мой лоб влажной салфеткой.

Я вырулил из двора и вдоль дороги потянулись дома вперемешку с торговыми центрами. Я ехал туда, где, возможно, осталась последняя нить из моего прошлого. Или хотя бы из того, что я однажды потерял и больше не смог вернуть.

Мы подъехали к воротам кладбища. Железные створки были закрыты наполовину. Я заглушил двигатель, вышел, и, закрывая дверь, сказал Алине:

— Подожди меня тут.

Алина только кивнула. Кладбищенские ворота заскрипели у меня за спиной, когда я вошел. Воздух здесь был другой, вязкий, плотный. Сухие ветки деревьев стучали друг о друга от легкого ветра, над аллеей нависли серые небеса, и даже звуки машин с улицы будто приглушались и затихали…

Я прошел пару десятков шагов по тропинке, минуя ухоженные участки с блестящими плитами, новенькими фото.

У сторожки сидел мужичок в спецовке, с потрескавшимся лицом и сигаретой в зубах.

— Подскажешь, где искать? — спросил я, показывая ему снимок листка Тамары Павловны.

Он прищурился, кашлянул.

— Это тебе вон туда, вдоль сетки, потом левее у березы будет… Там на участок никто не наведывается почти. Но табличка должна остаться, если не сгнила.

Я поблагодарил мужика и пошел в указанном направлении.

Шел медленно. Ноги сами замедляли шаг, как будто не хотели приближаться к могиле. Или наоборот не хотели спешить. Странное чувство… я попрощался с ней тридцать лет назад, а теперь как будто потерял заново.

Могила нашлась не сразу. Когда я все-таки остановился напротив нее, сердце заныло.

Крест стоял перекошенный, табличка потускнела, буквы почти стерлись, и только вблизи можно было разобрать:

Никитина Светлана Андреевна.

Вместо памятника была голая земля, пробитая лопухами и какой-то травой. Следы ливней вырезали борозды, земля осела, и все выглядело так, будто ее похоронили и сразу забыли.

Я присел на корточки. Взялся за крест, выровнял. Потом поправил табличку, пригладил землю ладонью.