— Сама уже беспокоюсь, — голос её стал серьёзнее. — Не зря ведь так усердно меня «реабилитируют». Тесты какие-то дебильные тут решаю у психолога. «А часто вам кажется, что вы забыли выключить утюг?» или «Слышите ли вы голоса в голове?»… «Верно ли утверждение, что большинство людей — мудаки?» Представляешь? На гниль разводят.

— Тесты — они такие, да… Ври, как Мюнхгаузен. Только аккуратно — там, знаешь, вопросы-ловушки есть. По ним и смотрят, врёшь ты или нет. Шкала лжи называется. Главное — не отвечать так, будто хочешь понравиться. Они это сразу считывают.

Кобра звучно фыркнула.

— Да знаю я их, эти долбанные вопросики-ловушки, ага. Типа: «Верно ли, что вы всегда переходите улицу только на зелёный?» Ха! Или: «Я всегда говорю правду». Развод для зеленых ППСников. Нет таких людей — идеальных, которые бы всегда только на зеленый переходили, всю жизнь. А вот ты-то откуда про ловушки знаешь?

— Всё это в сети уже есть, — уклончиво ответил я, хотя на самом деле вспоминал другое.

После каждой стрельбы на поражение — когда оружие применял, когда бандюка укладывал — нас таскали на обязательное тестирование. Мол, проверить: не поехала ли крыша, не понравилось ли убивать. Психолог у нас тогда была одна — молодая, незамужняя и почти красивая. Мы с ней как-то после караоке оказались у неё на квартире. Сам не понял как… Видимо, не напелся. Тогда, лежа в постели и дымя цигаркой, она разоткровенничалась и рассказала, как эти тесты устроены, где ловушки, на что смотрят, где подставы. Так, по секрету. Я её секреты не выдал. Так, только самых близких сослуживцев потихоньку инструктировал перед очередным тестированием. А теперь — более четверти века минуло. Не считается секретом.

Вопросы в тестах, конечно, могли измениться. Но это и неважно — суть осталась та же.

— Как сам-то? — поинтересовалась Кобра, голос у неё был бодрый, но с лёгкой ноткой усталости от реабилитационных режимов, йоги и прочих обезжиренных котлет на пару.

— На больничном, — коротко ответил я.

— Ого, что случилось?

— Воспаление хитрости… Так надо. Но не по телефону это.

— Ясно, — отозвалась она с усмешкой. — Счастливо тебе поболеть тогда.

— И тебе… Пока.

Чуть было не добавил «целую» — то ли по привычке, то ли из вежливости. Сам не понял. Хорошо, что вовремя прикусил язык.

Вот эта улица, вот этот дом, — протянул я вполголоса, словно песню, глядя на дорогу через лобовое стекло.

Грач сидел за рулём своего внедорожника, под глазом у него темнел свежий фингал, неуклюже замазанный тональником. Смотрелось это не как маскировка, а как попытка скрыть огнетушитель за салфеткой.

— Адрес Егорова, — кивнул он, останавливая машину чуть поодаль от старого трёхэтажного деревянного дома.

Дом без балконов, с почерневшими от времени и давно не дымящими печными трубами. Таких строений в городе осталось с гулькин нос. Снести его обещали ещё лет пятнадцать назад, но всё никак — жильцов кормят завтраками, а люди всё ждут своих мифических новых квартир. Обещанного, как водится, три года ждут. А здесь — уже все пятнадцать.

— Я пошёл, — бросил Грач, толкая дверцу.

— Погоди, — остановил я и скептически оглядел его с ног до головы. — Сотри свой тональный. Пусть уж фингал светится. Так правдивее. И очки темные сними — не пляж, не модный показ. Не забывай, ты бывший сиделец, а не Антонио Бандерас.

— Ха! Сиделец… Ну, это когда было? Люди ведь меняются. Я, между прочим, реально изменился, — пробурчал он.

— Ну да. Только вот фингал у тебя не от философских размышлений.

— Да мужика одного с лестницы пришлось спустить, — буркнул Грач, щурясь на солнце. — Пришёл, понимаешь, жену из «Круга Солнца» забирать.

— Спустил? — я поднял бровь.

— Ну да… Только он успел заехать. Под глазом вот память осталась.

— А жену чего, в плен взял? — хмыкнул я, нахмурившись.

— Да ну их… Какие, на фиг, пленницы? У меня всё добровольно, сам понимаешь. Думаешь, я им головы дурю?

— Ну, не без того, — усмехнулся я.

— Нет, Макс, ты не так смотришь. Я им не лапшу вешаю, я им надежду даю. Вот смотри… У одной муж — алкаш с запоями, у другой — «карьерист», на работе по пятнадцать часов и телефон вечно вне зоны, у третьей — просто пустота в душе, будто рядом никто и не живёт. У четвёртой — послеродовая депрессия, а муж как был на стороне, так и остался. Она вымоталась и не знает, где взять силы. Ну а отдушина человеку нужна. Надо же где-то говорить о своём, по-настоящему. Верить. Плакать. Раскрываться. В социуме, бляха, где тебя все видеть рады.

— Ого, — присвистнул я. — Я думал, ты шарлатан просто. Доишь их.

И сам споткнулся на полуслове. Где-то я это недавно уже говорил…

— А кто не доит, Макс? — с улыбкой прищурился Грач. — Только я хоть по-честному. Мзду не вымогаю. Сами приносят. Кто сколько может — от души. Нуждающиеся-то ко мне и не ходят. Все ж при бабле. И я им по уму, а вернее — из лишнего умствования как раз и выдёргиваю. И не в деньгах дело. Они после моих встреч начинают дышать. Понимаешь? Им легче становится. Потому что у нас — не просто треп. Надо открываться, надо чувствовать. Даже телом — мы ведь не просто сидим и философствуем, у нас и танцы, и практики дыхания, и женские круги. А где ещё найдёшь общество, где они почувствуют, что не одни?