— Позвольте полюбопытствовать, сударь! — произнес я, учтиво приподняв шляпу. — Вы упомянули некоего Доброхотова. Если не секрет, кто сей достойный муж, способный спасти от тюрьмы? У меня, знаете ли, тоже есть одно дело, весьма запутанное, где без помощи сведущего человека не обойтись.

— А, попутчик мой нашелся! — обрадовался он. — А я уж думал, потерял вас в этой сутолоке. А про Михаила Ивановича что ж не сказать. Человек в Москве известный. Доброхотов его фамилия. Секретарь он при Уголовной палате суда.

— Секретарь? — переспросил я, чувствуя укол разочарования. Я-то думал, речь идет о каком-то адвокате или прокуроре. — И что же, он может повлиять на решение суда?

— Повлиять-то еще как может! Он, правда, говорят, человек честный, кристальной души. Взяток не берет, на сделки с совестью не идет. — Тут купец как-то тоскливо вздохнул. Но… — он понизил голос, — Михал Иваныч человек совестливый, сердобольный. И закон наш российский, на четыре стороны вывернутый, знает, как никто другой. Все ходы и выходы в этом судебном лабиринте ему ведомы. И если видит он, что человек невинно страдает, что дело шито белыми нитками, завсегда поможет. Подскажет, как прошение правильно составить, на какой закон сослаться, к кому из судейских лучше обратиться. Многим помог, за то его и уважают!

Так-так… Честный чиновник, знающий закон и сочувствующий невинно осужденным.

Гм, практически девственница в борделе! Да, это был не совсем Соловейчик, которого я искал, но кто знает — может быть, это даже лучше. Такой человек мог стать не просто наемным исполнителем, а настоящим союзником!

— А где же мне найти этого уважаемого Михаила Ивановича? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично.

— А там же, где и всех прочих судейских, — махнул рукой купец. — В здании Присутственных мест, что на Красной площади. Там у него своя каморка при Уголовной палате.

— Спасибо вам, Афанасий Иванович, за добрый совет, — поблагодарил я.

Мы распрощались. Я нанял извозчика и велел везти меня в хорошую гостиницу, поближе к центру. А сам думал только об одном.

Доброхотов. Михаил Иванович. Если мне удастся убедить его помочь, у нас появится неплохой шанс.

Сняв комнату в недорогой, но приличной гостинице на Тверской и переночевав, я поутру поймал «лихача» и отправился на Красную площадь, в присутственные места. По словам полового из гостиницы, именно здесь располагалась Московская палата уголовного суда на Красной площади.

Это оказалось монументальное здание, оно занимало место между Никольской башней Кремля и Воскресенскими воротами, то есть прямо на Красной площади, там, где в моем времени находится Исторический музей. Судя по помпезной табличке у входа, помимо Уголовной палаты, в этом же здании размещались Гражданская палата, Губернское правление и ряд других присутствий. Это тотчас навело меня на мысль, что найти какого-то секретаря в лабиринте коридоров и кабинетов будет непросто.

Огромное казенное здание подавляло своими размерами и безликостью. Внутри, в длинных, гулких коридорах, толпились просители, сновали чиновники в вицмундирах, пахло сургучом, пылью и какой-то застарелой безнадежностью. Найти каморку секретаря Уголовной палаты оказалось непросто. Но после долгих мытарств и двух серебряных полтинников, отданных словоохотливому сторожу, я все же оказался у нужной двери.

Михаил Иванович Доброхотов был уже пожилым, седовласым чиновником с усталым, но интеллигентным лицом, высоким лбом и добрыми, проницательными глазами. Он сидел за столом, заваленным кипами дел, и что-то быстро писал гусиным пером.

В первую секунду я даже залюбовался, как ловко у него это выходит: я уже по собственному опыту знал, что писать гусиным пером — та еще пытка.

Доброхотов поднял на меня глаза.

— Чего изволите, сударь?

Я представился коммерсантом Тарановским и, не теряя времени, изложил ему суть дела Левицких. Я говорил с жаром, не скрывая своего возмущения, рассказывал и о французах, и о дуэли, и о подложных документах Мезенцева.

Доброхотов слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в окно.

— Да, сударь, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Истории такого рода мне очень хорошо знакомы. И я с вами совершенно согласен. Дело это нечистое. Я, конечно, не видел те бумаги, но можно заподозрить подлог!

— Так почему же суд принимает их во внимание?! — воскликнул я.

— Потому что, господин Тарановский, у господина Мезенцева, а вернее, у тех, кто за ним стоит, есть деньги и влияние, — горько усмехнулся Доброхотов. — А у Левицких нет ни того, ни другого. Таков, увы, наш мир!

— Но вы! Вы же можете помочь! — с надеждой сказал я. — Вы видите несправедливость!

— Вижу, — кивнул он. — И сочувствую этим несчастным детям всей душой. Но я государственный чиновник. Секретарь палаты. И не могу открыто вмешиваться в ход дела, выступать на чьей-либо стороне. Это против правил. Меня тут же обвинят в пристрастии и отстранят от дел. Кроме того, я в Москве, а дело во Владимире. Так что при всем моем сочувствии…

И Доброхотов виновато развел руками в черных полотняных нарукавниках.