Следователь Гребенщиков хмурится ещё сильнее, но я вижу, что он полностью сосредоточен на мне.

— Кто?

Делаю ещё один вдох, ещё одну попытку успокоить нервную систему.

— Глеб Соловьёв.

Глаза следователя расширяются.

— Глеб Соловьёв? Мужчина, чья семья… — Он качает головой. — Когда это началось? Можете ли Вы быть более конкретны в том, что он делает? — Он достаёт блокнот и записывает, пока я отвечаю на его вопросы.

— И какие у Вас были с ним взаимодействия? Он инициировал все из них, или Вы тоже инициировали какие-то?

Сжимаю губы, отвечая как можно правдивее. Рассказываю ему то, что могу, о чувстве, что на меня смотрят, о шагах за спиной. Но опять же — я не могу сказать ему, что он пациент. Я также не скажу ему, что мы с Глебом спали, потому что это ещё одна вещь, которая может доставить мне неприятности.

Так много всего, чего я не могу сказать.

Я также осознаю иронию того, что сижу здесь и прошу запрещающее предписание против человека, который несколько месяцев назад мог бы иметь основания получить его против меня из-за моей слежки. Но мои намерения никогда не были навредить; как раз наоборот. А я понятия не имею, каковы намерения Глеба.

К тому времени, как я ответила на все вопросы следователя Гребенщикова, он откидывается на спинку стула так, что я понимаю: оснований для запрещающего предписания, вероятно, недостаточно. Сжимаю руки в кулаки, почти готовая сказать остальное — что Глеб и Анна оба случайно пришли ко мне на терапию. Но вместо этого продолжаю и объясняю, как Глеб следил за мной на одном из моих свиданий, вмешался посреди него. И как я гуляла на днях вечером, и он появился из ниоткуда, остановив меня.

Всё это правда.

Я просто опускаю ту часть, где я была рада его видеть, где я вернулась в его квартиру, и мы занялись сексом.

— Не знаю, что сказать, доктор Макарова. Это крайне необычно. И видеть кого-то в городе — особенно в центре Москвы — я имею в виду, конечно, Вы его узнаете, но это не значит, что он Вас преследует.

У меня перехватывает дыхание.

Мне нужно больше.

Я должна рассказать ему больше.

— Его бывшая девушка. Как я уже сказала, она тоже меня преследует.

— Откуда Вы знаете?

— Моя ассистентка видела, как она следит за мной. Она приходила ко мне на работу. Она следила за мной. — Сглатываю, пытаясь придумать, что ещё я могу сказать. — Я не чувствую себя в безопасности. Я хочу запрещающие предписания на них обоих.

— Ну, мы можем попробовать. — Следователь Гребенщиков делает ещё заметки. — Хотя должен Вам сказать, я не слышу никакой конкретной угрозы Вашей безопасности. И почему-то мне кажется, что Вы не рассказываете мне всей истории, доктор Макарова.

Прерывисто выдыхаю и киваю.

— Есть вещи, которые я не могу сказать, потому что мне не разрешено. Если Вы можете читать между строк…

Он щурится на меня.

— Не можете сказать, а не не хотите? Значит, это связано с врачебной тайной?

Стараюсь сохранять как можно более бесстрастное выражение лица.

— Я не могу сказать.

Он хмурится и выдвигает ящик.

— Хорошо. Ну, есть несколько форм для заполнения. Я передам их окружному прокурору, а затем судья их рассмотрит. Можете назвать имя девушки?

Снова колеблюсь, но у меня есть право защищать себя.

— Анна Тимшина.

Следователь записывает, но на середине её фамилии замирает.

— Почему это имя кажется знакомым? — бормочет он, глядя на запись. Он заканчивает писать, моргает, а затем поднимает на меня глаза. — Подождите секунду.

Он встаёт, подходит к картотечному шкафу и выдвигает средний ящик. Он просматривает то, что похоже на сотню папок. Смотрю, сбитая с толку, желая, чтобы он уже дал мне формы, чтобы я могла с этим покончить. Мне не терпится уйти отсюда.

Вернуться домой.

Наконец, он снова садится в кресло, перебирая бумаги. Он проводит пальцем по форме, заполненной чёрными чернилами, и снова замирает.

Он поднимает глаза.

— Суда, очевидно, не было, поэтому единственный раз, когда я столкнулся с этим именем, был, когда я брал показания свидетеля, и позже, когда их печатал. Что было уже давно. Вот почему оно только смутно показалось знакомым.

— Свидетель? — говорю я. — Я запуталась.

Следователь Гребенщиков поворачивает бумагу в руке ко мне лицом и указывает на середину страницы.