Марина : Всё хорошо. Спасибо за всё вчера вечером.

Затем открываю электронную почту.

Там два письма от Глеба.

Оба пустые, кроме темы. Первое гласит:

Нам нужно поговорить.

Второе пришло через десять минут:

Я серьёзно. Позвони мне.

В моей голове его слова не звучат по-доброму. Это не вежливая просьба.

Это резкое требование.

Вспоминаются слова Софы.

Она волнуется.

Она думает, что мне нужно быть осторожной.

Понимаю, что тоже так думаю. И пора что-то с этим делать.

— Следователя Гребенщикова, пожалуйста.

Дежурная за стойкой смотрит на меня поверх очков.

— Фамилия? — спрашивает она. — По какому вопросу?

— Марина Макарова. — И поскольку женщина не выказывает никакого узнавания имени, я добавляю: — Жена Андрея Мацкевича.

При этих словах её глаза расширяются.

— Присядьте, пожалуйста. Я узнаю, свободен ли он.

Выбираю стул в углу, садясь спиной к стене. Секунду спустя понимаю, что это защитная поза. То, на что я обращаю внимание у своих пациентов. Мой взгляд задерживается на двери. Я оглядывалась всю дорогу сюда, высматривая Глеба, Анну. Бросаю взгляд на телефон, и он снова написал.

Только тема, как и раньше.

Можно к тебе?

Напрягаюсь и поднимаю глаза, надеясь увидеть следователя Гребенщикова. Над стойкой тикают часы, то же самое тик-так-тик, что и у моих старых часов. На краткий миг я могу понять, как у моих пациентов развивается бред. Как они начинают думать, что даже часы хотят им навредить. Дыхание прерывается, когда выдыхаю и отворачиваюсь от проклятой штуковины. Хотелось бы, чтобы следователь уже пришёл.

Дверь открывается.

И он стоит передо мной, руки в карманах дешёвого костюма, на лице терпеливое выражение, которое он, вероятно, считает улыбкой. Но это не так, не совсем.

— Доктор Макарова, чем могу помочь? — Смотрю на него, но ничего не говорю.

Его брови хмурятся, когда он смотрит на меня. — Вы в порядке?

— Нет.

Нерешительность мелькает на его лице, но он делает небольшой жест.

— Проходите, доктор Макарова. Кофе? Воды?

— Воды, спасибо.

Минуту спустя мы сидим в сером кабинете. Несколько старых фотографий приколоты к стене, но в остальном здесь аккуратно, чисто. Одна кофейная кружка, пластиковая бутылка воды, блокнот, ручка и компьютер.

Он садится за стол и разводит руками.

— Что происходит?

Мои дрожащие пальцы касаются пластикового стаканчика с водой. Я напилась воды, умылась и надела чистую одежду, но осадок прошлой ночи — этих последних месяцев — всё ещё цепляется за меня.

Интересно, почувствую ли я когда-нибудь себя нормальной, снова собой?

Может быть, когда-нибудь.

Когда всё это станет воспоминанием. Может быть, ещё есть время встретить кого-то нового.

Создать семью.

Почти вижу это, проблеск света в мире, который долгое время казался сумерками.

Делаю медленный, глубокий вдох, прежде чем посмотреть ему в глаза.

— Мне нужно получить запрещающее предписание против кое-кого. Его и его… — Ищу нужное слово. — Бывшей девушки? Они преследовали меня. Следили за мной на улице. Они знают, где я живу. Я думаю. Несколько месяцев назад я пришла домой, и дверь моей квартиры была открыта. Внутри никого не было, но кто-то там был. Я это знаю.

Пытаюсь придумать, как объяснить, что Анна стала моей пациенткой, полагаю, чтобы подобраться ко мне.

Вероятно, Глеб тоже.

Но решаю пока опустить эту часть. Это означало бы нарушение врачебной тайны. За последние несколько дней я несколько раз перечитывала Этический кодекс медицинской ассоциации. Врач может нарушить конфиденциальность, когда пациент угрожает причинить серьёзный физический вред конкретному, идентифицированному лицу, и существует разумная вероятность того, что пациент осуществит угрозу.

Или когда вероятно совершение преступления.

Ни Глеб, ни Анна не угрожали.

Я даже не могла бы сказать следователю Гребенщикову, если бы Глеб сказал мне, что убил собственную жену, если бы он также не угрожал моей жизни или жизни кого-то ещё, и я бы не подумала, что он действительно может это сделать. Но они следили за мной, вне наших сеансов, вне того времени, когда я лечила их как врач.

А преследование — это преступление.

Так что я могу сообщить об их слежке, но не раскрывать, что они пациенты, или что-либо, сказанное во время наших сеансов. Я прекрасно понимаю, по какой тонкой грани хожу.