Холодный, тошнотворный страх, знакомый по сессиям с Веландрой, но в тысячу раз более глубокий и личный, сковал Маркуса. Потеря себя? Стать пустой оболочкой, марионеткой Элдина? Игрушкой для его садистских фантазий? Эта перспектива казалась страшнее любой физической смерти. Страшнее боли Берты.

«Что делать?» – вопрос вырвался шепотом, голос предательски сорвался.

«Ищи якорь, – ответила Ариэль. Ее слова прозвучали не как совет, а как приказ стратега. – Внутри своей гармонии. То, что не позволит ему вырвать корни. То, что истинно твое. Не навязанное Цепями или Клятвой. Воспоминание. Ощущение. Чувство. Клятву, данную себе. – Ее глаза, казалось, на миг смягчились, но это могла быть игра света и тени. – Ты победил Каэлана, атаковав его самый глубокий страх – слепоту. Элдин… его страх – потерять лицо. Утратить контроль. Стать посмешищем. Это его слабость. Для атаки. Но для защиты… тебе нужна собственная сила внутри. Глубже любых страхов. Твой личный незыблемый камень.»

Она отступила на шаг, растворяясь в густой тени колонны. «Совет собирается в Зале Черного Базальта. Решение о поединке будет вынесено до заката. Готовься, Маркус Арнайр. И помни пакт.» И она исчезла. Бесшумно. Как будто ее и не было. Осталось лишь ощущение холода и звенящей тишины.

Маркус остался один на балконе, опершись о холодный камень. Облегчение за Торвина, сладкое и всепоглощающее, теперь смешивалось с новым, леденящим душу предчувствием битвы не на жизнь, а на… существование. На битву за саму свою сущность против Элдина. Даниэль дала ключ – «якорь». Но не отперла дверь. Что его держало? Он закрыл глаза, отгородившись от мирного вида двора, и погрузился внутрь, ища то самое «теплое солнце», пульсирующее в груди. Оно было там – усталое, потрепанное, но живое. Он пытался представить его не как щит, не как платформу для удара, не как катализатор разрушения. А как… ядро. Маленькое, твердое, нерушимое. Нечто, что было им до того, как на него надели Цепи, до Клятвы перед Патриархом, до всей этой кровавой игры в элите. И он нашел его. Не величие Арнайров. Не тепло камешка Лиры, связывающего с прошлым. Не страх подвести Берту и Тормунда (они уже заплатили свою цену). Не долг спасти Торвина (он спасен!). Это было упрямство. Упрямство мальчишки, которого все считали странным, слабым, но который никогда не сдавался до конца. Который верил, что его «странность» – не проклятие, а часть его самого. Его личная, неприкосновенная территория. Его маленькое, но его «я». Вот он. Его якорь. Не громогласный, не героический, но его.

Где-то в недрах цитадели, далеко под балконом, прозвучал низкий, протяжный, словно стонущий, удар колокола. Звон был тяжелым, неумолимым, разносился по камням, проникая в самое нутро. Совет вынес вердикт.

Маркус открыл глаза. Предчувствие снова сжало горло ледяной рукой, но внутри, в самой глубине, где пульсировало его «теплое солнце», зажглась крошечная, но невероятно упрямая искра. Он выпрямился во весь рост, расправив плечи. Песок Арены Чести снова ждал его. На этот раз – один на один не просто с врагом, а с тенью, что жаждала поглотить его целиком, стереть его «я», превратить в пустой сосуд. Он знал Цену Резонанса – боль, разрушение, сломанные кости, искалеченные души, вину, которая, возможно, останется с ним навсегда. Теперь ему предстояло заплатить свою цену. Войти в самое пекло. И найти в своей гармонии не только силу для удара или защиты, но и тот самый нерушимый стержень, чтобы устоять перед бездной, которую откроет Элдин. Игра входила в свою финальную, смертельную стадию. И он больше не был пешкой, брошенной на доску Патриархом. Не был новичком, метящим в элиту. Он был Игроком. Со своей Ценой. Со своими Козырями. И с крошечной, но непоколебимой точкой опоры внутри. Искра упрямства разгоралась, отвечая на зов колокола. Готовность была холодной и ясной, как горный ледник.

Воздух над Ареной Чести вибрировал, как натянутая струна перед разрывом. Рев толпы, обычно оглушительный, сейчас был приглушенным, тяжелым гулом – не восторг, не ненависть, а тревожное ожидание хищника перед прыжком. Песок под босыми ногами Маркуса казался не просто горячим – он обжигал, как раскаленная сковорода, пропитанная кровью предыдущих боев и его собственным потом. Но он не чувствовал этого. Все его существо было сжато в тугой узел концентрации. Его «теплое солнце» пульсировало внутри, не как щит, не как оружие, а как крошечный, но раскаленный шар – ядро, якорь, который он должен был защитить любой ценой.

Напротив, в двадцати шагах, стоял Элдин. Безупречный. Смертоносный. Его темный боевой комбинезон без единой складки, эфирные клинки в опущенных руках мерцали холодным, ядовито-зеленым светом – иной оттенок, чем у Каэлана, более глубокий, более… личный. Его лицо было маской аристократической скуки, но глаза… Глаза пылали. Не яростью берсерка, а холодным, расчетливым пламенем ненависти и… голода. Голода растоптать, развенчать, стереть. Он смотрел на Маркуса не как на противника, а как на пятно грязи на безупречном камне своей реальности, которое нужно уничтожить.

Ложа Старейшин была полна. Сигурд – непроницаемый, как скала. Джармод – его бездонные глаза приоткрыты, наблюдение было тотальным. Веландра – склонилась над кристаллической панелью, пальцы порхали, фиксируя предбоевые показатели резонансного поля Маркуса. Боргун – хмурый, его руки сжаты в кулаки на коленях; он явно был против этого поединка. Вальтур стоял чуть позади Сигурда, его аналитический взгляд сканировал Элдина, пытаясь предугадать первый ход. В самой густой тени балдахина – Лираэль, Старейшина Теней, неподвижная. Рядом с ней – едва заметный силуэт Ариэль; ее серые глаза были прикованы к Маркусу. *Помни пакт*, – казалось, говорил этот взгляд. *Выживи.*

Глашатай, бледный как мел, поднял руку. Его голос, усиленный руной, прозвучал над замершей Ареной: «Поединок один на один! До сдачи, тяжелого ранения или потери сознания! Бойцы: Маркус! Элдин ! Начали!»

Элдин не двинулся с места. Он не рванулся в атаку. Он просто… *посмотрел*. Его взгляд, холодный и тяжелый, как свинцовая плита, обрушился на Маркус не через глаза, а прямо в сознание. Это не было давлением Веландры или грубым напором. Это было точечное, ледяное жало, вонзившееся прямо в его «теплое солнце». Маркус почувствовал, как его гармония дрогнула, как поверхность озера под первым ударом бури. Но он устоял. Якорь – его упрямое «я» – держал.

«Сопротивляешься, выскочка? – голос Элдина прозвучал не в ушах, а прямо в голове Маркуса, тихий, ядовитый, как шипение змеи. – Мило. Как щенок, тявкающий на волка. Но волк голоден.» Иллюзия возникла мгновенно. Не вокруг, а *внутри* его поля восприятия. Он стоял не на песке Арены, а в Зале Черного Базальта. Перед ним возвышался Сигурд, но лицо Патриарха было искажено презрением. «Недостойный! – гремел его голос, но это был голос Элдина. – Позор имени Арнайр! Сними цепи! Они слишком чисты для твоей грязи!» Цепи на его запястьях вдруг раскалились докрасна, жгли плоть. Боль была реальной!