— Когда так получилось, государь, я дочь в монастырь не отправлю. Скажешь уехать — покинем мы Ладогу, чай, и в других местах люди живут. Отойдет Устя от предательства, да и душой отогреется, а там и замуж я ее выдам. Найду хорошего мужчину, чтобы ей гнездо вить, чай Ладогой мир не заканчивается!

— Вижу я, любишь ты дочку, боярин.

— Любить — дело бабское, государь, а мое дело о детях своих позаботиться. Илюшка женат, счастливо, Аксинья пристроена, пусть радуется участи своей, теперь Устю пристрою и сам порадуюсь.

Борис хмыкнул.

Да, и такая любовь бывает. Просто человек ее называет иначе, но ведь заботится, ценит боярин своих родных. А что выразить того не умеет… зато делает для них все возможное. Пришла беда — и он дочь собой закрывает. И гнева царского… хоть и боится, а вперед идет.

— Ну так порадуйся, боярин. Я уж твоей дочке жениха нашел. Не первой молодости, правда, и женат был, зато детей нет у него. И дочь твою он любить и беречь будет, слово даю.

— И кто ж это, государь? Познакомь, коли так?

— Я это, боярин.

И стул не спас. Таки рухнул боярин на пол. Так, на обширном тыле своем сидя, на царя и воззрился.

— Послышалось мне, государь.

— Нет, Алешка, не послышалось тебе, — Борис подошел, руку тестю протянул. — Вставай уж… неловко как-то даже. Чтобы тестя моего будущего по полу валяли, да слуги поднимали. Сплетни пойдут.

Тут-то боярин и поверил.

— Государь! Неуж правда?

— Правда.

— Ох! А Устяша-то что?

— Поговорил я с ней. Согласна она.

— Еще б она не согласная была!

— Ну так всякое бывает, боярин. Но дочерей ты обеих замуж выдашь. Сначала брата моего оженим, а на следующий день и я честным пирком, да за свадебку. Чего ж два раза людей-то собирать?

— Честь-то какая! Государь!

— Так что Устинья покамест в палатах остается. Поженимся — переедет просто в покои царицы. Как раз успеем там все обновить.

— Слов у меня нет, государь. Уж прости, коли не то скажу.

— Ничего, боярин. В жизни еще и не такое бывает, я вот и не думал, что разведусь, и жениться наново не думал. А вот Устю увидел — и сердце запело.

Почти.

Но некоторые подробности никому знать не надобно, не то, что боярину.

— Дозволишь, государь, с дочкой поговорить?

— Чего ж не дозволить? Пойдем, боярин, я тебя сам провожу, ходами потайными. В палатах, чай, на два угла три послуха, а нам покамест шум лишний ни к чему. Не хочу, чтобы Федька чего нехорошего утворил…

Вспомнил боярин, как царевич на Устинью смотрел, да и согласился.

— Ни к чему, государь.

Так потайными ходами и прошли.

Илья по палатам царским шел спокойно. Дошел до покоев Аксиньи, в дверь постучал.

Чернавка выглянула, хотела уж на него зашипеть гадюкой, да только Илья ее опередил.

— Сестру повидать хочу. Боярышню Аксинью.

— Сейчас спрошу у нее, — мигом девка за дверью исчезла. Да Илья и ждать не стал, налег на дверь, да и вошел. А кто их знает?

Не скажет ничего, или просто скажет — отказала. Пусть потом государю жалуются.

Аксинья у зеркала сидела, ожерелье примеряла.

Перед ней целых три шкатулки стояло.

Ожерелья, зарукавья, перстни — все переливается, разноцветными искрами играет… поди, за одно кольцо подворье купить можно. Увидела боярышня брата — подскочила.

— Илюшка? Ты как тут?

— Слухи дошли. Поздравить можно тебя?

Аксинья на брата поглядела, кивнула.

— Можно, Илюшенька. Нужно даже. Я теперь царевичева невеста, я и женой буду.

— Вот и хорошо, так-то. Ты девкам своим прикажи выйти, поговорить надобно.

Аксинья носик сморщила, на девок рукой махнула.

— Вон все пошли!

Те хоть и заколебались, а прочь вышли. Илья проверил, вроде не осталось никого. А, все одно подслушать могут.

Осторожно говорить придется.

— Поздравляю тебя, сестричка. Порадоваться за тебя можно.

— Радуйся! — Аксинья глазами сверкнула. — Я теперь царевной буду! Я, а не Устька!

— Ты. Хорошо ты ей… помогла.

Паузу перед словом Илья выдержал очень выразительную. И на Аксинью поглядел так, что даже до нее дошло. Вмиг надулась девушка.