— Илюшенька! Беда у нас!

Илья на тот момент едва вернуться успел, коня проминал. Вот и не слышал ничего. На жену посмотрел с тревогой. Теперь-то узнал он, каково это — за своих бояться. За родных, за близких, за тех, кто дорог тебе. Раньше и страха не знал, а как татя увидел рядом с Варенькой маленькой, так и понял… зубами бы загрыз любого, кто на его семью косо посмотрит!

— Что случилось, Марьюшка?

— Царевич на Аксинье женится!

— Так мы и… на АКСИНЬЕ?!

— Да, Илюшенька! Вроде как Усте плохо стало, так царевич кольцо сестре ее отдал!

Илья только кулаки сжал.

— Ох, нечисто тут! Разберусь я, Марьюшка! Слово даю!

— Илюшенька, ты поезжай в палаты царские! Чует мое сердце — Усте поддержка требуется, а то и помощь!

— И такое может быть. Сейчас соберусь, ты прикажи пока сани заложить.

— Прикажу, Илюшенька. И Устеньку успокой сразу. Что б там ни случилось, родная она нам! Никогда мы от нее не откажемся! Правда же?

Что мог Илья сказать?

Мария искренне говорила. И за Илью, и за Вареньку, и за счастье свое… да она Усте ноги готова была мыть и воду пить! А уж на слухи-сплетни наплевать и вовсе легко. И с золовкой своей рядом встать, хоть и против всего мира — тоже!

Да попадись ей тот царевич, Марья б сейчас ему всю морду в кровь раздорала! А что он Устю обидел?!

Как он вообще такое смел?

Робкая женщина за своих в тигрицу превращалась, а то и в кого похуже. Это за себя Мария Апухтина, а ныне Заболоцкая постоять не могла, глаза поднять боялась, голос повысить. А за родных своих, за счастье свое обретенное рвать она в клочья будет. Кровавые.

Кто посмеет косо в сторону ее семьи взглянуть?

У кого тут глаза лишние?

Сейчас поубавим!

Конечно, боярин Алексей дома не усидел бы. Да вот не пришлось ему палаты царские штурмом брать, гонец прискакал.

— Боярин Заболоцкий, тебя к царю кличут! Срочно!

— Я с отцом поеду! — Илья шаг вперед сделал. — У меня там две сестры.

Гонец посмотрел равнодушно.

— А когда боярич с тобой соберется, и ему препятствий не чинить. Оба езжайте, да срочно.

После таких слов Заболоцких и подгонять не пришлось — вихрем по двору народ заметался, пяти минут не прошло — оседланных коней привели. Какие уж тут санки?

Государь требует?

Едем! Срочно!!!

Устя в комнате сидела, в стену глядела, плакала потихоньку. От счастья.

Она. И Боря.

И ничего-то больше ей не надобно! Слишком уж много она пожелала, забыла, КАК оно было в черной жизни. Забыла, как раненой волчицей выла в келье своей убогой, монастырь забыла, Семушку, Федора… Михайлу.

Легок на помине оказался, в дверь поскребся, да и вошел. Забыла Устя засов задвинуть, счастье — оно и не так голову дурманит.

— Чего тебе, Ижорский?

— С тобой поговорить хочу, Устиньюшка.

— Говори, Михайла. Слушаю я тебя.

Устя поняла, что просто так незваный гость не уйдет, выслушать решила.

— Знаешь, что Федор сделать хочет? Тебя при Аксинье оставить. А потом ее в жены, тебя в полюбовницы. Согласная ты на такое?

Устю аж передернуло от отвращения.

Федька, руки его липкие, губы слюнявые… да гори ты болотным зеленым пламенем, дрянь подлая! Михайла это заметил, в улыбке расплылся.

— Не хочется, Устиньюшка?

— Кому б такое захотелось. Тебе–то чего надобно?

— Хочешь, Устиньюшка, увезу я тебя? На Ладоге жизни нам не будет, это ясно, а только и на Урале люди живут, когда деньги есть. Достаточно у меня скоплено, только скажи — мигом тебя из дворца выведу. А там сани и свобода, полетим — не догонят нас. Поженимся с тобой, да и будем жить честь по чести. Запала ты в душу мне, не могу без тебя, смотрю в зеркало — глаза твои вижу, иду по улице — голос твой слышу… не могу!

Может, и пожалела б его Устинья, когда не помнила ту, черную жизнь.

Не помнила, как Михайла на Аксинье женился, чтобы к царевичу ближе стать, не помнила, ЧТО он из ее сестры сделал, с какой ненавистью та на Устю смотрела…

Сейчас Устя понимает, не просто так оно было. Небось, тогда уже Михайла ее любил, а Аксинья поняла все, шила-то в мешке не спрячешь. И — возненавидела.

Не мужа, хоть и странно это, но Михайлу-то она любила. А вот Устю возненавидела со всей силой души своей.