Шрифт:
— Феденька, а именно потому я и говорила, что тебя не знаю. Царевич ты. Будь ты угольщиком, а я простой крестьянкой, глядишь, мы бы счастливее жили.
Федор только вздохнул.
— Потерплю я этот курятник, Устиньюшка. Постараюсь. Ради тебя.
— Ради нашего будущего, — Устинья ресницами похлопала, посмотрела умоляюще. — К чему врагов на ровном месте наживать? Давай лучше друзьями их сделаем?
Федор тряхнул головой.
— Руди тоже так говорит. Что главное — из врага друга сделать. А там уж делай с ним, что пожелаешь.
— Мейр Истерман?
— Да, ты его со мной видела.
— Видела. Умный он.
Умный.
А еще подлый, безжалостный, расчетливый… и счеты те не в интересах Россы. Сейчас-то оно хорошо понималось.
— Умный. Только уехал сейчас.
— Уехал? Куда?
— Боря ему поручение дал: съездить, закупить для Университета все потребное. Книги там какие, может, пособия или пригласить кого.
— Пригласить?
— В Университет учителя потребны. Здание уж строиться начало, как раз постепенно и людей подобрать получится. Глупо, конечно, нам ли с Франконией да Лембергом тягаться?
— А что ж и не нам? Ты, Федя, хоть и царевич, а поумнее ученых многих.
На лесть царевич поддался, плечи расправил.
— И то! Хоть и не по нраву мне Борькина затея, но Руди-то все хорошо сделает, верю я в него.
— И я в него верю, Федя. Умный он человек. Поди, ты захочешь, чтобы он на твоей свадьбе был?
— Хотел бы я видеть его, да не вернется он ранее осени, а то и зимы. Без него обойтись придется.
— Жалость какая. Ничего, Федя, недолго терпеть осталось, скоро уж…
— Каждый день мне без тебя вечность!
— Как же без меня? Рядом я…
— Мало! Обнимать тебя хочу, целовать, своей назвать!
Устя молчала.
А что тут скажешь?
Да никогда больше!
Никогда, ни за что! Только не второй раз… ненавижу, и ненависть эта дает силы!
Силы жить, держаться, в лучшее верить… не для себя, так для других, для себя Устя на многое не рассчитывала. После того, что она сделать хочет, ее отец проклянет, и семья отвернется, и убить могут. Но — пусть.
Она уже умирала, ТАМ — не страшно. Она будет знать, что у родных и любимых все хорошо, она уйдет с легким сердцем. Надо ради ее цели солгать? Солжет!
— Потерпи, Феденька, недолго ждать осталось.
И совесть ее мучить не будет.
Кто знает, до чего бы договорились Федор и Устинья, но прервал их разговор дикий истошный женский крик. Устинья и думать не стала, взлетела с лавки, помчалась на помощь, Федор за ней кинулся опрометью, только коклюшки звякнули. Укоризненно.
Люди-люди, все-то вы спешите, летите… вам бы остановиться, узор рассмотреть, а вы несетесь…. Э-эх.
Кто увидел бы сейчас боярышню Данилову, так и не признал бы.
Звериным воем на постели выло-исходило существо страшное, язвами с ног до головы покрытое.
Устя в дверь вбежала, ахнула, к ложу кинулась, помстилось ей: вот, сейчас утечет сквозь пальцы ее песком речным еще одна жизнь, на этот раз не холопки, но боярышни.
А разве важно это?
Жизнь — любая бесценна.
Только вот…
Другие это язвы были, не смертельные.
Минуты шли, Марфа выла, скулила, язвы боль немалую причиняли, но умирать не торопилась она.
И Устя выдохнула.
Поняла, когда б Марфу извести хотели, она б во сне и отошла, Верке много не понадобилось.
Адам Козельский влетел вихрем, к боярышне кинулся, как сокол на добычу, только мантия мелькнула.
— Что…?
И сам понял, увидел… не растерялся, склянку из саквояжа выхватил, в ложку накапал — и ту меж зубов Марфе и сунул.
Устя принюхалась.
Запах ей знаком был, смолистый, чуточку горьковатый…
— Опий?
— Он самый. Чистейший! — Адам тихо отозвался, продолжал за Марфой наблюдать. — Обычно я его разбавляю вшестеро, да тут не надобно…
Марфе того и хватило, упала девушка на кровать, голова откинулась назад — и Адам ее осмотреть смог.
— Не знаю, что и сказать… боярышня. Царевич… язвы похожи на проказу, но это, безусловно, не она. Кожное заболевание? Но язвы неглубокие, чистые и идут по всему телу, они не нарывают, они попросту открылись, и кажется, единомоментно?
Устя лицо потерла.
Имеет ли она право промолчать сейчас? Ох, не имеет… Марфа и разум потерять может, и что угодно сотворить с собой…
— Что тут происходит?!