Глубоко вздохнув, она заговорила медленнее и четче. Уж если хватило совести обманывать того, кого в мыслях звала женихом, то следовало набраться сил и признаться ему во всем не как малолетняя девчушка, которая мамке плачется, что молоко пролила.

— Твердяту зашиб вуй Избор, — убитым голосом повторила Отрада и опустила голову.

Больше на кузнеца глядеть у нее сил не было.

Молчание, овладевшее горницей, быстро стало невыносимым. Верея с горечью смотрела на Отраду, а Храбр – прямо перед собой. Со стороны и за спящего его можно было принять, настолько неподвижным, неживым было его лицо.

Наконец, он встряхнулся и повернулся к Отраде, комкавшей в ладонях поневу.

— Что говоришь ты? — спросил едва слышно. — Откуда про то ведаешь? Уж не почудилось ли тебе, Отрадушка?..

И тут она, вестимо, разрыдалась. Невольно, не желая! Но мягкость его голоса, ласковое обращение она вынести была не в силах. Плакала и себя корила, что негоже слезы по щекам размазывать. Поздно их лить, раньше думать нужно было. Натворила делов – так отвечай.

— Не почудилось, — она закусила губу и вздохнула, готовясь шагнуть в пропасть. — Т-Твердята вспомнил, кто его ударил... он мне поведал...

Про Верею она ничего не сказала. Восхочет знахарка – заговорит. Промолчит – ее печаль.

— Он?.. — переспросил Храбр и невольно потянулся к вороту рубахи.

Неверным движением застывших пальцев, не с первого раза, ослабил тесемки и рванул в сторону крепкую ткань. Та жалобно затрещала, но не порвалась.

— Вуй Избор? Твой вуй Избор?

Он поднялся на ноги, пошатнувшись, и Отрада было дернулась к нему, протянув руки, но заставила себя замереть на месте. Теперь их разделяло несколько шагов, и Храбр вновь возвышался над нею на полторы головы. Медленно вскипающая в груди злость сделала его будто выше. Шире в плечах.

Он глядел на Отраду как человек, услыхавший страшные, дурные вести, и на одно мгновение она помыслила, как, должно быть жутко, было для кого-то сообщить ему про убийство отца и родни. Вестимо, тогда все было много, много хуже, чем нынче, но и сегодняшнего страха Отраде хватало с головой.

— Да, вуй Избор, — нехотя кивнула она.

— Ты присядь, сынок, — ласкового заговорила Верея, но Храбр словно не услышал.

А может, и впрямь не услышал. Мысли его, суетливые, рваные, неслись во все стороны, и он думал обо всем и ни о чем. В голове все смешалось, перепуталось. Столько хотелось спросить: почему молчала? А почему молчал брат? Отчего сказала нынче? Жжет ли ей стыд глаза? Как она могла его обмануть? Пошто одарила таким бесстыдством?..

— Я не... — Отрада тоже хотела с ним заговорить, но оборвала себя на полуслове, когда он резко качнул головой.

Храбр посмотрел на нее, и глаза у него были дикими.

Сердце у нее ушло в пятки. Уразумела, что своими руками все погубила. К горлу подступила тошнота. Она приложила раскрытую ладонь к животу, словно это могло уменьшить звенящую боль. Все внутренности закручивались там в тугой комок.

Ни с кем не простившись, кузнец широким шагом вышел из горницы в сени, и через мгновение они услышали, как гулко хлопнула дверь. Не помня себя, Отрада бросилась следом.

— Храбр! Обожди, ну, обожди же ты! Я... я не чаяла! — кричала она ему в спину, пока, подобрав подол поневы, бежала за ним по тропинке.

Она бы ни за что не догнала бы его, но, дойдя до опушки, он остановился. Ярость клокотала в нем, кипела и искрила почище жаркого огня в кузне, но позволить девке ломиться по кустам через лес он не мог. Как бы ни велика была его злость. Как бы сильно ему ни хотелось стиснуть ее плечи и хорошенько встряхнуть.

— Ступай в избу, — сказал Храбр, даже на нее не глядя.

Повернувшись к ней лицом, смотрел он чуть повыше ее головы, на небо, полное россыпи звезд.

Отрада стояла перед ним – такая сжавшаяся, такая виноватая, такая заплаканная, что сил сдерживаться уже почти не осталось.

— Храбр, позволь... я скажу... я не... я не мыслила утаивать... — она подняла взгляд, и болотная зелень ее глаз пронзила его от груди до хребта. Полоснула не хуже кинжала. Боль была такая же, как от пореза: жгучая, резкая. Пришлось хватануть ртом воздуха и до скрежета стиснуть челюсть.

— Я места себе не находил, — сказал Храбр глухо.

Подбирать слова было мучительно, и в том, как он проговаривал их, как медленно выталкивал из себя, пробивалась огромная внутренняя боль.

— Себя винил. Не уследил, не уберег, не защитил. Отца потерял. Брата – едва не потерял. Я-то, вестимо, виноват, — он тяжело выдохнул и полоснул по Отраде непримиримым, горьким взглядом. — Но и ты не лучше.

— Я не чаяла, — прорыдала она, обхватив себя за плечи руками и сгорбившись. Тугой комок из страха и чувства вины царапался изнутри, скребся где-то под ребрами. — Я страшилась... страшилась, что ты худое с ним сотворишь... с вуем Избором...