Он стоял к ней чуть боком, и Отрада скользила взглядом по его резким, грубоватым чертам лица. По твердому подбородку, по сомкнутым, редко улыбавшимся губам, по напряженным скулам, по нахмуренным бровям, которые так и хотелось разгладить…

Она вздрогнула и покраснела, поймав себя на мысли, что рассматривает Храбра уж слишком пристально, и поспешно отвернулась, надеясь, что он ничего не заметил.

— Отчего твой жених тебя не сберег? — хриплый, грубоватый голос кузнеца рассек повисшую меж ними тишину.

Отрада захлопала длинными, пушистыми ресницами. Обожгла кузнеца взглядом и отвернулась, принялась глядеть на печь позади него. Она уже давно примирилась с мыслью, что ей не дано постичь ни поступки его чудные, ни слова, но нынче он смог ее удивить.

— Коли уж женихается, надобно невесту беречь, — припечатал Храбр.

Он тоже не глядел на Отраду. Рассматривал свои загорелые, обнаженные по локоть руки, видневшиеся из-под с закатанных рукавов рубахи, все в светлых пятнах от мелких ожогов. На душе было муторно, и он злился, и от того надувались жилы на предплечьях.

— Отчего ты надо мной насмехаешься? — спросила Отрада с упреком и вскинула голову, и впилась в него пронзительными, зелеными глазищами. — Откуда бы жениху у меня взяться? Али ты позабыл, что у меня ни приданого, ни родителей, ни избы нет?

Храбр опешил. Поглядел на нее так, словно впервые видел, а Отрада, разозлившаяся, нахохлившаяся, наступала на него небольшими, уверенными шажками и все выше задирала голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

— Ну, чего молчишь, словно язык проглотил? — сказала так, словно имела право требовать от него ответа. Поджала бледные губы, прищурилась и руки на груди скрестила. — Как хаять меня – так шибко словоохотливый был!

— Я не... — Храбр собрался было перед ней оправдаться, ошеломленный смелостью пичуги, но Отрада его перебила.

Столько всего на сердце у нее накипело и наболело, что не было больше мочи терпеть. Чувства, невысказанные обиды, злые слова, косые взгляды, его холодное, осуждающее молчание, теплая улыбка в уголках губ, прикосновение горячего тела – все это нахлынуло на нее разом и утянуло с собой, в глубокую темную бездну.

Она уже ничего не боялась и не стыдилась, и робость, ее верная старая спутница, молчаливо притаилась в самом дальнем уголке души. Сжав кулаки и вытянув руки вдоль тела, она подступала к Храбру, словно к горе, и он – сильный, взрослый муж! – сделал шаг назад.

— Что ты не? — в ее голосе звенела обида. — Наговорам сестры поверил, на меня глядел лютым волком! Стоять подле меня не мог, боялся чего-то? Запачкаться?! Отчего же меня не спросил?! В дурное поверить всегда легче, правда? Уж тебе ли о том не знать.

Глаза кузнеца расширились, он несколько раз моргнул. Стиснул зубы, потому как захотелось ему протянуть руки и сграбастать эту говорливую, отважную пташку. Сграбастать и не отпускать.

Словно завороженный, глядел он в ее блестящие, яркие болотной зеленью глаза; на россыпь веснушек на щеках и носу; на два маленьких пятнышка румянца. Усилием воли заставил себя разжать кулаки и вытянуть руки вдоль тела. Чувствовал, как от напряжения свело плечи, как натянулись, словно тетива, все-все жилы.

— Жениха мне выдумал... Чем я перед тобой виновата?!

— Так рубаха же...

— Какая рубаха?

— У тебя недошитая на лавке лежала. Дар жениху на сватовство. Я по узору угадал, — сказал Храбр и застонал про себя.

Дурень, ой дурень! Когда вслух произнес, тотчас убедился, что разума у него совсем в пустой голове не осталось!

— Это для Стиши... — тихо выдохнула Отрада. — Я для нее вышивала узор...

Она покачала головой с горьким разочарованием.

— Ты ступай, — заговорила, когда молчание стало невыносимым. — Поздно уже. Завтра к госпоже Верее зайдешь.

Храбр дернулся, словно ее маленькая, привыкшая к труду ладошка его ударила. Шагнул вперед, словно слепой, впервые рассмотрев девку перед собой, по-настоящему ее разглядев. Отрада стояла рядом с печкой, гордая и напряженная, и не плакала лишь потому, что при нем слезы лить не хотела. Ему казалось, только тронь ее, и исчезнет, словно туман над водой.

Теперь, когда она рассказала ему, когда не побоялась и заговорила первой о том, как рвал он ей сердце, у Храбра весь дух из груди вышибло. Он уразумел, что коли уйдет нынче, дорога в эту избу для него навсегда будет закрыта. Отрада с ним не то что не заговорит, не взглянет больше никогда.

Довольно. Довольно он ее мучил.

Вон оно как.

И жениха выдумал, сам в голове все накрутил, вообразил то, чего и не существовало.

— Радушка, — позвал он, подивившись сам себе.

Откуда только слово ласковое вспомнил?

Она вздрогнула, резко крутанулась, чтобы поглядеть на него, и Храбр шагнул вперед. Он уже протянул руки, чтобы сделать то, что давно ему мстилось, но замер в последний момент.

Ну, уж нет. Коли решился, то следовало делать честь по чести. Храбр вздохнул и перевел взгляд на дощатый пол. Давненько он не ощущал себя таким огромным и таким неуклюжим.