Обида, словно заноза, засела на сердце, и всколыхнулась с новой силой, стоило Храбру с ней заговорить.

«Отрада Бусовна» — ишь, чего выдумал!

Не переломился бы по-человечески поблагодарить, она брата ему спасла. А он... «Отрада Бусовна, благодарствую». Тьфу! Словно она бабка, встретившая немало весен.

И глаза серые смотрят двумя колючими льдинками прямо в душу.

Так у Отрады сердце зашлось, что едва-едва сдержалась, не высказала кузнецу все, что накипело. С трудом, но совладала с собой, крепко прикусила язык и замолчала. Пусть он.

Встречали их прямо на окраине общины. Недалеко от родительской избы, из которой Отраду выжил вуй Избор. Непросто ей было мимо пройти, головы не повернув. Но глядеть было еще больнее, и потому она заставила себя смотреть прямо перед собой и не провожать тоскливым взглядом место, которое величала она домом еще несколько седмиц назад.

Собравшиеся люди радостно загудели, когда они втроем показались на опушке леса и забралась на вершину холма. С громким плачем Услада кинулась к братьям, и на миг Отрада даже позабыла, что именно она оговорила ее перед Храбром. Выдумала невесть что... Женщина пыталась одновременно поцеловать и кузнеца, и мальчишку у него на руках, что-то говорила, то смеясь, то вновь плача, и утирала покрасневшие глаза длинным концом убруса.

Верее хватило и беглого взгляда на бледного Твердяту, чтобы поджать губы и непреклонно сказать Храбру.

— Неси-ка его в мою избу, сынок.

Кузнец кивнул и что-то шепнул сестре, и та переменилась в лице мгновенно. Поджала губы, посуровела взглядом. Кажется, она что-то сказала в ответ, но Храбр настоял на своем, и Услада, тяжко вздохнув напоследок, повернулась и пошла к Отраде, стоявшей неподалеку ото всех.

— Брат сказал, что это ты Твердяту отыскала, — сказала Услада, даже не взглянув ей в лицо.

— Отыскала, — равнодушно отозвалась Отрада, которой мало радости было говорить с женщиной, возведшей на нее напраслину.

— Благодарю тебя за брата, — она прижала к сердцу раскрытую ладонь и слегка поклонилась, не согнув, впрочем, шеи. — Ты вроде бы славная девушка, отчего же честь свою не блюдешь?

Услада не сдержалась. Не смогла промолчать, оказавшись рядом с Отрадой.

Та вспыхнула, словно маковка, и тотчас побледнела. Даже россыпь веснушек, щедро появившаяся на ярком летнем солнышке, посветлела.

— Ты, вестимо, подсобила нам с Твердятой, и за это я тебе всегда буду благодарна, — Услада же ее молчание восприняла как согласие и потому, приободрившись, продолжила. — Но ты бы не лезла к нему да Нежке. Да и от Храбра держись подальше... ни к чему нам такое.

Договорив, она степенно кивнула и удалилась вслед за братом: тот, по-прежнему держа на руках Твердяту, как раз отправился вместе с Вереей к ней в избу.

Вся кровь, казалось, прилила к щекам Отрады, пока она стояла да глядела вслед Усладе, а в ушах непрестанно стучали ее слова. Как женщина цедила их сквозь зубы, едва-едва шевеля губами; как сморщила нос, словно унюхала что-то дурно пахнущее; как страдальчески заломила широкие брови коромыслом...

— Девонька! — Верея, обнаружив ее исчезновение, остановилась и принялась оглядываться по сторонам.

Закусив изнутри щеку, Отрада поспешила на зов. Болела душа, болело плечо, болела нога, которую она подвернула. Злость и обиду на Услада всячески подзуживали ее сказать в ответ что-то обидное и мерзкое, такое же гадкое, как и слова женщины.

«Значит, мальчишку искать я была ей хороша. А нынче – просит подальше держаться... Да больно мне нужно! Да разве ж я сама с ней заговорила?! Коли б не Твердята, вовек подле нее не остановилась бы!» — смурная, хмурая Отрада шагала подле знахарки, и та все обеспокоенно поглядывала на нее, но ничего не спрашивала: слишком вокруг было много чужих ушей.

В избе Твердяту, который бредил, то погружаясь в чуткую, неглубокую дрему, то приходя в сознание и сталкиваясь с болью, уложили на скамью. У него начался сильный жар, и Верея велела принести ледяной воды из колодца. Подхватив ведро, Храбр тотчас скрылся снаружи, а знахарка коснулась лба мальчишки и что-то зашептала себе под нос. Она потянулась к большой кожаной мошне, которую всегда носила с собой на поясе и хранила в ней некоторые лекарственные растения, и кинула в чашу горсть высушенных, мелко растолченных трав, плеснула воды из ушата, взболтала и поднесла ко рту Твердяты.

Тот сделал несколько глотков, потом закашлялся и отвернулся, но знахарка непреклонно заставила его выпить почти все.

Отрада опустилась на лавку подле него. Его лоб был горячим, почти обжигающим, а из груди вместо дыхания вырывались сухие, частые хрипы.

— Потерпи, малыш, потерпи, — прошептала она.

— Это ромашка, корень солодки и растертая ивовая кора, — сказала Верея, отставив в сторону пустую чашу. — Должно помочь, — помедлив, она перевела взгляд на опухшую лодыжку мальчишки и покачала головой, одновременно цокнув.