Ускользающая мысль настойчиво вертелась в голове Храбра, и тот прищурился, повнимательнее пригляделся к избитому брату. Что-то не давало кузнецу покоя, и он думал, что вот-вот догадается. Но его прервал донесшийся со двора шум. Скрипнула дверь, и из сеней прозвучал запыхавшийся, но веселый голос Отрады, которая еще не ведала, что в избе гости.

— Малец, это я! Госпожа Верея до утра не вернется, будем с тобой вдвоем вечерять!

Держа обеими руками полное до краев ведро, она боком вошла в горницу, следя, чтобы вода не расплескалась на пол. Бухнув его подле печи, смахнула со лба выступившую испарину: умаялась тащить, и завела за уши несколько коротких прядок, выбившихся из тугой косы.

— Голодный поди? — спросила Отрада и, наконец, повернулась. Обомлев от испуга, она ойкнула и ступила назад – никак не ожидала повстречать Храбра.

— Как сердце зашлось, мамочки! — сказала она, прижав ладонь к груди.

— Здравствуй, Отрада, — сказал кузнец уже без былой враждебности.

Он встал ей навстречу и указал на одиноко стоявшее у печи ведро.

— Второе где потеряла? — и скрылся в сенях, когда та молча махнула на дверь.

Твердята завозился на лавке и потянулся к деревянной клюке, служившей ему опорой, чтобы встать, и отошедшая от испуга Отрада подскочила к нему и усадила обратно.

— Ты куда собрался, резвый такой? Тебе что госпожа Верея велела? Лежать на лавке и меня слушаться! Вот и лежи.

Когда Храбр принес в горницу второе ведро, Отрада уже хлопотала подле печи: вытащила из нее уютно шкворчащий горшок и поставила на ухвате хлеба для утренней трапезы.

Он залюбовался ее ловкими, выверенными движениями и некоторое время молча наблюдал за ней, пока не опомнился, нахмурился и не отвел взгляд.

«Не твоя она куница*. Не твоя», — напомнил себе, разом помрачнев.

— ... потрапезничаешь с нами? — он поднял голову и вовремя: расставив на столе миски, Отрада как раз убирала подальше от чужих глаз рубаху, которую, вестимо, любовно вышивала для своего желанного.

Сглотнув, Храбр, словно завороженный глядел, как девичьи руки бережно свернули тканину: раз, другой, третий. Как она провела ладонью по незаконченному узору и прикусила губу.

К языку прилила горечь, и Храбр почувствовал, что ему стало душно в этой небольшой горнице, где от девки его отделяла лишь пара шагов. Он потянул за ворот уже свою рубаху, узора на которой не касались любящие руки, и кое-как заставил себя помотать головой.

Он бы, может, и остался, да токмо больно на нее глядеть было.

Вестимо, и не оговорила ее Услада. Вестимо, миловалась Отрада с женихом, а сестра о том и не ведала. А кто ж девке запретит с любым миловаться, коли сговорена она уже и свадьба назначена?

Будет прыгать с ним через костер на Русалий день, тогда и поглядит, кому она рубаху вышивала.

— Не голоден я, — выговорил Храбр деревянными губами и поспешно добавил, увидав, как изменилось лицо Отрады. — Благодарю.

— Так ты ж токмо из кузни, брат, — сказал Твердята, который все же сел на лавке. — Да и вечер уже.

— Не голоден я, — повторил он, жалея, что не может отвесить говорливому младшенькому подзатыльник. — Когда знахарка вернется? Хочу потолковать с ней. Негоже, чтоб Твердята у вас седмицы напролет на лавке лежал. В отцовскую избу забрать хочу, — спросил он и снова посмотрел на Отраду.

Поджав губы, та убирала со стола третью миску, которую поставила для него.

— Может, к полудню. Она велела нынче ее не ждать, — так и не поглядев на него в ответ, отозвалась она. — А Твердята ничем нам не мешает! — сказала с обидой и вызовом.

Храбр с трудом сдержал улыбку и кивнул. Посмотрел на прощание на брата, на спину Отрады, не желавшей к нему поворачиваться, и ушел из избы.

Он закрыл дверь раньше, чем услыхал недовольное девичье цоканье. Когда звук его шагов на крыльце стих, огорченная Отрада вздохнула и приложила ладони к вспыхнувшим румянцем щекам.

Нет, ни разочка она больше ничего ему никогда не предложит! Даже не заговорит с ним первой! От трапезы отказался, уму непостижимо! И куда пойдет он вечерять? В холодную, постылую избу? Где ни печь, небось, не топлена, ни хлеб не замешан: ведь сказывала ей Верея, что сильно болеет женщина, подсоблявшая раньше кузнецу с хозяйством.

И пусть идет! Отрада вскинула голову. Пусть, пусть идет, эдакий слепец! Сидит один за столом да жует сухари!

Рассерженно сопя, она подсобила Твердята перебраться поближе к столу и подвинула к нему горшок со сладкой кашей. Вспомнила, как давным-давно такую кашу стряпала матушка, когда Отрада хворала.

Малец взялся за ложку, но почти тотчас ее отложил и поглядел на присевшую напротив него за стол Отраду.

— Я обманул брата, — признался он со вздохом. — Не сказал, что зашиб меня дядька Избор.