— Ну, как ты поживала? — Марко поцеловал ей руку.

— Заботилась о Нонне.

— Знаешь, ты ведь не обязана.

Элизабетта удивленно посмотрела на него:

— Я люблю ее, Марко.

— Да, но все равно ты за нее не в ответе. У нее есть Паоло.

— Но живу-то с ней я.

— Знаю, но нельзя жить ради нее.

— Ничего подобного и нет, — огрызнулась, защищаясь, Элизабетта.

— Правда? — Марко сжал ее руку. — Мы могли бы видеться куда чаще, но ты всегда предпочитаешь сидеть дома и присматривать за ней.

Элизабетта понимала, что он прав, но ей стало обидно.

— У меня есть обязательства, которых у тебя нет.

— А еще у тебя есть мое кольцо. И я хотел бы, чтобы ты его носила. — Марко поднял ее руку, разглядывая пальцы без украшений. — Оно тебе так пойдет.

Элизабетта не нашлась с ответом. Кольцо она хранила у себя в шкатулке и время от времени примеряла. Но никогда не надевала надолго.

— Так что ты решила насчет свадьбы? Ты уже готова?

— Прости, пока нет, — неохотно выдавила Элизабетта.

— Но почему?

— По той же причине, по которой не могу так часто гулять с тобой. У меня много обязанностей. Мне сейчас непросто.

Марко остановился и ласково посмотрел на нее своими темными глазами.

— Для того я и нужен — чтобы облегчить тебе ношу. Мне хочется помогать тебе до конца жизни. Ты так много трудишься, я хочу разделить с тобой этот груз.

Его слова тронули Элизабетту, но отмахнуться от собственных чувств она не могла.

— Я ценю твое предложение, и все же мне нужно справляться самой.

— У нас не так уж много времени. Похоже, война непременно будет, — нахмурился Марко. — В такие тяжелые дни разве не хочется иметь рядом надежное плечо? Мы с тобой — муж и жена… Могли бы жить отдельно…

— Но я не могу переехать от Нонны. У нее, кроме меня, никого нет.

— Ну вот опять. Паоло мог бы получше расстараться. Ты не из их семьи.

Непонятно почему Элизабетту эти слова уязвили.

— Но она мне все равно что родная.

— Нет. Кровь есть кровь.

— У Паоло жена и собственная семья, так что дел у него побольше моего. Нонна одна, Марко. Я живу с ней и не могу от нее отвернуться. Да и не хочу.

— Хорошо. — Марко взял ее за руку. — Но я все равно не понимаю, почему ты не носишь мое кольцо.

Элизабетта сглотнула тяжелый комок в горле.

— Я еще не готова согласиться.

Марко огорченно вздохнул:

— Это из-за Сандро?

— Нет, — ответила Элизабетта, но голос ее прозвучал неуверенно. — Прежде чем выйти замуж, мне нужно кое-чего добиться.

— Например?

— Например, стать журналисткой или писательницей.

— Но ты ведь сейчас ничего не пишешь?

— Сейчас не пишу — но только потому, что у меня много дел. Для меня помочь Нонне сейчас важнее собственных желаний и важнее свадьбы. Ну как ты не понимаешь?

— Не понимаю, — мягко, но настойчиво возразил Марко. — Но могу поддержать тебя, чтобы тебе не приходилось так много работать.

— Но это мой долг. Моя жизнь. — Элизабетта была настроена серьезно, но ей было больно видеть разочарование, мелькнувшее на красивом лице Марко. — Хочешь, я верну тебе кольцо?

— Нет. Конечно, нет. Пусть оно будет у тебя, cara. — Марко раскрыл ей объятия, притянул к себе и поцеловал в лоб. — Я потерплю.

— Спасибо. — Элизабетта прижалась к его груди. — Пожалуйста, постарайся понять.

— Постараюсь, — покорно вздохнул Марко.

На улице было многолюдно, Марко спешил к Пьяцца Венеция, и сердце его гулко билось от предвкушения. Его вызвали к комендаторе Буонакорсо, которого перевели на работу в Partito Nazionale Fascista — Национальную фашистскую партию. Личный кабинет комендаторе теперь находился в Палаццо Венеция, главной резиденции фашистов — в самом сердце Рима. Даже у Дуче был там свой кабинет, Муссолини выступал с речами с легендарного балкона дворца.

Десятки фашистских офицеров в черной форме поспешно входили и выходили из палаццо Венеция, садились в ожидавшие их машины или целыми группами удалялись прочь. Военных в столице стало намного больше, в воздухе реяло волнение — война неумолимо надвигалась. Палаццо Венеция стало самым важным зданием во всей Италии, и Марко не терпелось заглянуть внутрь. Дворец построили в 1400-х годах, так что вид у него был средневековый: зубцы на крыше напоминали парапет замка, а башня взмывала в голубое небо.