Он подал Данилу серую книжечку с надписью «Снабхимстрой РГСА», внутри значилась нынешняя Данилова фамилия, стояла солидная круглая печать, но расшифровки загадочной надписи не нашлось.

— У меня тоже есть. Покажешь, если станут приставать добрые люди «а чего это вы тут делаете?» Ври что хочешь. Что мы изучаем миграцию тушканчиков.

— Тушканчики южнее, — сказал Данил из чистого упрямства.

— Тогда этих бешеных… бурозубок.

Сзади зашебуршало, ну конечно, хорек. Вылез из какой-то коробки. Заглянул меж их сидений — кто тут поминал вкусных бурозубок?

— А имя у него есть? — Данил разглядывал летящую ленту дороги. С небес еле капало, и дворники водитель не включал. Бьернссон мастерски обошел длиннющую фуру, мигнул аварийкой, благодаря. Ни одного лишнего движения, ни одного ненужного взгляда.

— По настроению. Если я добрый, то «Воротник», если сержусь — «Горжетка вонючая».

Хорек недовольно закудахтал. Слова он явно понимал.

В конце концов Данил закрыл глаза и стал вспоминать последнюю ночь с Дашей. Ну не говорить же «крайнюю», крайние бывают плоть, север и необходимость.

Они неслись ровно, по хорошей дороге, подвеска на удивление мало беспокоила для пикапа, наверное Оле подшаманил ее, может, даже пневматику поставил. Он и не думал останавливаться до вечера. Так что большая часть пути для Данила слилась в серую ленту и дорожные знаки с цифрами, сколько осталось до Петербурга.

Только на закате Ольгер затормозил у заправки, стальная машина требовала заботы большей чем проклятый железный упырь.

Заправка как заправка, обычный павильончик с кофе, сосисками в тесте и безумно дорогими автотоварами. А вот у входа Данила встретил любопытный тип.

Дедок в чем-то воде плащ-палатки из выгоревшего брезента, ватных штанах и почему-то валяных чунях. В вязаной шапочке с синим помпоном. С клочковатой белой бородкой и бровями как кусочки ваты. Один из сереньких глазок косил, и оба слезились, Данил сходы определил несложный диагноз и хотел уже сказать «не подаю», он не любил алкашей. Но дедок вдруг хихикнул как-то по-детски и сказал фальцетом:

— Купи свистулек себе и нелюдям.

И раскрыл широкую грубую ладонь. Там стояли маленькие, в полпальца глиняные половинки зверушек, две дырочки на боках, одна в сужающемся мундштучке. Вылепленные вроде бы простенько, не совсем ровно, они смотрелись удивительно живо и как-то жалобно.

Если амулеты не добудем, надо же Дашке хоть что-то на память?

— Сколько? — спросил он.

— А сколько за беду мимо отведу? По сотенке, юноша странный с ликом лунным, глазом багряным.

— На тебе двести, — Данил достал удачно завалявшиеся в кармане две желто-бурые бумажки.

— Выбирай! Другу, подруге, супруге-подпруге, кошке-собачке иль какой мертвячке.

«Тьфу на тебя, козлодоев», подумал Данил. Выбрал черного котика с блестящими глазками из треугольных зеленых камешков и бурого козлика с охряными рожками.

Дед взял деньги и незаметно испарился.

В машине Данил достал козлика и протянул викингу, тот как раз закончил заправку и сел за руль.

— Держи. Талисман от местного колдуна.

Внезапно Оле и не подумал хмыкать или отмахиваться. Взял козлика двумя пальцами, осторожно дунул — свистулька отозвалась очень похожим блеянием.

— Благодарствую, — сказал северянин, — правда, не шучу, такие штучки не даром приходят в руки. Назову его Тангниостр. Будет распугивать нечисть на дороге. Не дракон на штевень, но тоже хорош, зверь Тора.

Хорек высунул нос сзади, фыркнул — несъедобно.

Оле поставил козлика в безопасный, выдавленный в пластике торпедо лоток за лобовым стеклом. Завел урчащий не громче котенка дизель и включил фары.

Данил приложил к губам неожиданно теплого котика и подул — услышал жалобное мяуканье. Мастер, однако же. А ведь дуть надо под хвост, чертова издевка. Спрятал игрушку в нагрудный карман и застегнул понадежнее. Даше понравится, кошатнице и немного ведьме.

Он подумал, как, наверное, тоскливо было Ольгеру видеть победу христианского мира над родным языческим. Вальхаллу отменили, оставили крылышки и облачка, ни мяса, ни драки, ни милых подруг-валькирий. Тут и глиняному козлику порадуешься.

Они выкатились с освещенного мирка заправки в темную древность, только лента дороги в белой разметке возвращала в век двадцать первый. Мощные фары пробивали сумрак и выхватывали в тумане седые ели по обочинам. Последний темно-кровавый луч угас на западе.

Старая Ладога и что б там ни было в ней ждала черный вездеход ранним утром.

«Котик усатый по садику бродит, а козлик рогатый за котиком ходит» — вместо сна прицепилась фортепианная подпевулька из детства, когда родители безуспешно хотели его окультурить. Охти. Живы и здоровы, он узнавал регулярно.