— Ничуть не странно, — ответил Рори. — Разве добрые мусульмане никогда не пытались обратить неверных и безбожников к истинной вере — причем чаще всего силой — в течение последних шестисот лет? Здесь то же самое.

— Но, мой друг, — с упреком возразил султан, — это вопрос религии.

— Да, но все белые — европейцы, русские, американцы — делают религией свой образ жизни и мыслей, в этом они так же упрямы и нетерпимы, как самый фанатичный из проповедующих Коран мулл. В этом смысле они все миссионеры, поскольку твердо убеждены, что открыли лучшую и единственную верную дорогу к Прогрессу и Золотому веку, и долг их вести по этому пути все народы, а тех, кто не ступит на него добровольно, загонять пистолетом или дубинкой, поскольку в конце концов «это для их же пользы».

— Но ведь Я, приняв эти чужеземные идеи, никакой пользы не получу, — печально возразил султан. — Только лишусь власти, денег и душевного спокойствия. К тому же, идеи европейцев так же несхожи, как их боги. Месье Дюбель говорит одно, полковник Эдвардс другое. Мистер Холлис не согласен ни с тем, ни с другим, герр Руете не желает разговаривать с Джозефом Линчем, мистер Плэтт с Карлом Лессингом. С их священниками, проповедниками и миссионерами то же самое: одни поклоняются Деве Марии, поют гимны, жгут свечи и ладан, утверждают, что все, кто не поступает так, обречены вечному проклятью, другие не дозволяют ничего подобного и говорят, что те, кто поступает так, будут гореть в аду. Многие балансируют между ними, словно канатоходцы. Однако все, проклиная других, именуют себя христианами — и все, мой друг, заявляют, что поражаются нам. С какой стати, спрашивается, уроженцам Востока забывать обычаи и законы своих праотцов по требованию невежественныху вздорных чужеземцев, чьи священники и правители не могут поладить друг с другом? Ответь.

— Потому что, — нелюбезно ответил Рори, — вам, в конечном счете, не дадут выбора. Нельзя противиться канонеркам, если у тебя только каноэ и дротики — это не клевета на твой флот, просто я образно выражаюсь. С незапамятных времен существует довод, суть которого лучше всего передает такая изящная фраза: «Если откажешься, я вышибу тебе зубы». Это, мой друг, и предстоит вам услышать!

Султан покачал головой и печально произнес:

— Временами я боюсь, что ты прав.

— А я, к сожалению, уверен, — удрученно сказал Рори. — Сейчас лишь утро Дня Белого Человека, Маджид. Солнце еще не достигло зенита, и оно не зайдет, пока все западные государства не сделают всего возможного, чтобы навязать собственное откровение более древним цивилизациям Востока. А к тому времени урок будет прекрасно усвоен, и в мире не останется места, куда человек мог бы скрыться от Прогресса и жить, как ему хочется — или просто свободно дышать!

Казалось, при этой мысли Фрост почувствовал удушье. Внезапно встав, он повернулся к низкому парапету, поглядел на океанский простор и широко раскинул руки, словно хотел наполнить легкие ветром, дующим с африканского материка.

Так он стоял с минуту, его высокая фигура темнела на фоне вечернего неба, белокурые волосы серебрились под звездами. Потом, опустив руки, повернулся снова и негромко произнес с яростью:

— Дай Бог, чтобы я не дожил до этого!

— И я, — искренним тоном сказал султан.

Он пристально посмотрел снизу вверх на друга и, протянув пухлую, мягкую руку, властно дернул его за подол расшитой золотом джуббы.

— Не возвышайся надо мной, будто ястреб. Это беспокойная поза, она нагоняет на меня усталость. Я провел утомительный день, теперь мне хочется только спокойно сидеть, наслаждаться вечерним воздухом и приятной беседой. Сядь.

Рори со смехом повиновался.

— Только не надейся заговорить мне зубы тем, каким трудным выдался день. У меня он оказался тоже не особенно легким, и я приехал не ради пустых разговоров.

— Знаю, знаю. Ты приехал сказать, что Баргаш плетет против меня заговор, о чем и без того мне известно.

Что ж, спасибо за предупреждение. Теперь давай поговорим о чем-то другом. Я слышал, что английский лейтенант настиг Педро Фернандеса с полным трюмом рабов, забрал тех, кто еще был жив, а также все паруса. Через три дня судно попало в шторм, и Фернандес, не умевший плавать, утонул. Это хорошо, такие люди ничем не лучше животных. Зачем грузить в трюм триста негров, если выжить может от силы треть, и выгружать живых в таком плачевном состоянии, что за них дадут самую низкую цену? Это безумие. И непрактичность.

— Полнейшая глупость, что еще хуже. Но мы говорим не о покойном Фернандесе и таких, как он. Речь у нас шла о Баргаше. Почему ты стараешься уклониться от этой темы?

— Потому что если будем продолжать, ты заставишь меня что-нибудь с ним сделать. А я не хочу. Я не такой, как ты. Или как он. Тебе не дает сидеть на месте кровь белого человека. Ая хочу сидеть. Хотя мой брат тоже араб по отцу, мать его была абиссинкой, и ее черная кровь не дает ему покоя. А адоя — черкешенкой, безмятежной, как прекрасная корова, среди цветов жующая траву; может, потому я предпочитаю сидеть — и не тревожить себя делами.

— В этом-то и заключается твоя беда, — упрямо сказал Рори. — Завтра я отплываю с утренним отливом, вернусь недели через две, поэтому тебе надо потревожить себя делами немедленно.

— Я так и знал! — вздохнул султан, горестно покачивая головой. — Давай отложим это до твоего возвращения. Тогда, обещаю тебе…

— Тогда может быть поздно, — бесцеремонно перебил Рори. — Нет, Маджид, действовать надо сейчас. Безотлагательно.

— Ну ладно, что-нибудь сделаю. Только не сегодня. Сейчас ничего нельзя предпринять. Уже поздно — сам видишь. Может, завтра я подумаю об этом. Да, конечно, подумаю об этом завтра.