Начался протокольный церемониал, прямо на стоянке.

Поля и Даня держались в сторонке, пока старейшины раскланивались и представлялись. Однако когда пришло время рассаживаться по машинам, Постельный коротко кивнул им, безмолвно велев ехать с ним.

— Как папа? — спросил он, как только охрана слаженно хлопнула дверьми.

Александр Михайлович потянулся к бару и налил себе выпить. В просторном салоне с кожаной обивкой могло разместиться человек десять, не меньше.

— Хорошо ваш папа, — отозвался Даня мрачно, — велосипеды чинит. Вином нас угостил. Выглядит здоровым.

— Это радует, — Постельный опрокинул в себя коньяка и откинулся на спинку, вытянув ноги и прикрыв глаза. — Коротко. Что, шайны вас забери, происходит?

— Перевал снова открыт…

— Когда это случилось? — резко перебил его подручный по всем вопросам.

Даня хотел уже было что-то соврать, но Поля взяла и сказала правду:

— Несколько недель назад, Александр Михайлович.

— Понятно. А вы, стало быть, решили встать на сторону горцев? Диких, но благородных?

И снова Поля — да что же такое-то, кто из них тут признанный балабол — ответила раньше Дани:

— Мы всего лишь хотели дать Верхогорью возможность подготовиться.

— К чему, Поленька? — насмешливо спросил Постельный. — Что вы там себе вообразили? — и он зевнул.

Поля не дрогнула, и тут Даня понял: это была ее территория. Она хорошо знала Постельного и хорошо знала князя, они не вызывали в ней ни страха, ни волнения. Она разговаривала с ними на равных.

Впрочем, никто и ничто не вызывали в ней страха и волнения, да только…

И до него дошло: Поля перекинулась волчицей, когда Федоровский наставил на Даню обрез. Из-за него, ради него.

От этой мысли перехватило дыхание.

Не умея по-настоящему чувствовать, эта девочка вывернулась буквально наизнанку, чтобы защитить Даню. А он, идиот, страдал из-за того, что она недостаточно страстно ему отдается! Любовь, казалось, издевалась над Даней, каждый день меняясь и перечеркивая все, к чему он пришел накануне.

— Александр Михайлович, не валяйте дурака, — сказала меж тем Поля совершенно равнодушно. — Вы ведь прекрасно понимаете, что силы слишком неравны, чтобы речь шла о справедливых условиях.

— К счастью, это не нам решать, — снисходительно улыбнулся он, по-прежнему не открывая глаз. Расслабленный, вальяжный.

Поля промолчала, уставившись в окно.

Они медленно въезжали в Первогорск, в сияющую бездну огней.

Внутренне поежившись, Даня позавидовал Поле — ему бы в этот вечер соломенное сердце тоже не помешало.

Князь принимал делегацию торжественно, хоть и явно наспех. В большом зале для переговоров не успели поставить цветы, а на завитушках портретных рам едва заметно серебрилась пыль.

— Арсений Вахрамович, Зиновий Николаевич, — он вышел из-за стола, чтобы первым приветствовать старейшин, как и предписывали загорские традиции.

Старики разулыбались: им было приятно, что он помнил их по именам.

— Андрей Алексеевич!

Последовали объятия и рукопожатия, а потом старейшины принялись представлять батюшку Леонида и Акобу.

— Внук? — удивился князь добродушно. — Должно быть, за прошедшие годы Загорье сильно изменилось.

При этом он так ловко делал вид, что не переписывался с Акобой, пытаясь впихнуть Даню в наместники, что любо-дорого было смотреть.

Горцы никогда не спешили с важными разговорами, и князь не спешил тоже. После заверений о радости от встречи и от того, что перевал снова открыт, гостям предложили отдохнуть в их комнатах перед ужином, но когда Даня с Полей попытались улизнуть тоже, им преградил дорогу Постельный. Смирившись с неизбежным, Даня неохотно вернулся к длинному столу и плюхнулся на стул. Одна из неприметных дверей открылась, и в зал вошла неулыбчивая юная девушка в строгом костюме. Расширенными от страха глазами она впилась в лицо Дани, а потом опустила голову. Поля осталась стоять, прислонившись плечом к стене. На ее щеках все еще полыхал нездоровый румянец, должно быть, температура так и не спала, зато прилив энергии пошел на убыль — веки то и дело опускались, как будто Полю клонило в сон.

— Объяснись, — велел князь, нависая над Даней, — что ты натворил?

— А что я натворил? — он встал, налил воды из графина и отнес его Поле. Она сделала несколько глотков и улыбнулась, благодарно и ободряюще.

— Почему вот уже несколько лет недель из меня будто воздух выпустили, а княгиня и вовсе лежит в лихорадке? Знаешь, что говорят врачи? Я даже не могу повторить это вслух, а тем более поверить.

У Дани отвисла челюсть. До сих пор он вообще не думал, что на них этот жуткий ритуал тоже отразится, — настолько отучился, даже мысленно, называть князя и княгиню отцом с матерью. Но ведь это логично: плохо и ребенку, и родителям. А княжна Катя? А Егорка?