Но, пока безобразные волдыри не зажили, лезть к девушке с поцелуями было как-то бессердечно, и Даня решил заняться этим после того, как его раны затянутся.

Сытоглотка гудела — и его голова плыла и гудела тоже. Вот бы добраться до кровати и продрыхнуть сутки без перерыва на еду.

Арра хотела отдать им свой дом — гостям, остановившим анков, охотники предлагали лучшее. Но Даня с Полей решили, что прекрасно переночуют в опустевшей хижине Федоровского, потому что оба были готовы упасть где угодно.

Наконец, им удалось покинуть застолье, по очереди смыть с себя пыль и гарь в летнем душе, что, впрочем, не сильно помогло — ведь пепел еще кружил в воздухе. Едва двигаясь, они в четыре руки застелили чистое белье из деревянного сундука и вытянулись рядом друг с другом на постели.

— Осталось четыре дня, — пробормотала Поля, поворачиваясь к нему спиной, — а потом мне пора будет отправляться в обратный путь.

Дане как будто зарядили кулаком по челюсти. Нет, он конечно помнил, что время у нее ограничено, и понимал, что вот-вот Поля от него уедет, но вдруг понял, как скучно ему будет без нее. Даня годами болтался по княжеству в одиночестве, не испытывая из-за этого ни малейшей печали, но теперь утратил этот вольный дух. Ему нравилось Полино спокойствие и завораживали ее тайны. Она вела себя чуть отстраненно, порой выглядела равнодушной до бесчувственности, но Даня чувствовал с ней какую-то общность. Не скованная никакими привязанностями, Поля еще не познала страх, горе, страсть или нежность. Даня никогда не видел человека, который бы настолько напоминал ему белый лист, и очень хотелось написать там что-то хорошее. Такое, что согревало бы Полю и поддерживало еще много-много лет.

Ошеломленный целым вихрем мыслей и чувств, которые взметнуло в нем известие о Полином отъезде, Даня спросил:

— А внизу, возле КПП, есть какое-нибудь селение?

— Ага, деревня Заградыня, довольно крупная и зажиточная.

— Значит, там я тебя и подожду, — решил Даня и вдруг обеспокоился: — Ты же вернешься?

— Ну куда я денусь.

— Ну вот, закончим все дела в Сытоглотке и рванем в Заградыню. А при удобном случае мне бы хотелось еще побывать в Златополье.

— А мне — в Размене, — отозвалась Поля задумчиво.

— Что это?

— Серебряные рудники.

Рудников Даня насмотрелся вдосталь, правда, по большей части гранитных и янтарных. Но раз уж Поле хотелось, то и ладно. Размена так Размена, какая разница, куда ехать.

— А представляешь, — протянул он, скрещивая руки под затылком и уставившись в темноту, — что приезжаем мы такие в Златополье, а в тебе как проснется дух поля…

Поля так резко развернулась, что едва не заехала Дане локтем в глаз.

— Даже думать об этом не хочу, — зашипела она сердитой кошкой, ладно хоть не зарычала грозной волчицей. — Я не могла быть тьеррой! Бегать голой за мужиками по полям — это же уму непостижимо!

— Ну, в плодородии нет ничего плохого, — деликатно ответил Даня, позабавленный этой вспышкой. — Это гимн жизни…

— Ох, замолчи немедленно!

Она едва не закрыла ему рот рукой, но вовремя вспомнила про его волдыри, и ее ладонь замерла в сантиметре от Даниных губ. Пахла хвойным мылом.

— Да ну, перестань, — сказал он. Улыбаться было больно, а не улыбаться — невозможно. — У духов нет понятия целомудренности или стыдливости.

— Без разницы, — Поля чуть отодвинулась, но все равно лежала совсем рядом. — Мне бы не хотелось такого прошлого.

— А это имеет значение — откуда и как ты появилась? Сейчас ты обычная человеческая девочка.

— Мне почему-то это важно, — призналась она. — Ты перекати-поле, человек, у которого силой вырвали его корни, но ведь ты хотя бы знаешь о том, какими они были.

— Одна морока от этих знаний, — буркнул Даня.

Поля промолчала и совсем скоро тихонько засопела. Он потрогал ее волосы, осторожно, чтобы не разбудить.

Да, обязательно надо будет ее поцеловать.

Он разбудил Полю перед самым рассветом. Сонные, они прошли по тихой и темной Сытоглотке, кутаясь в теплые кофты, вышли на дорогу, и там Даня заставил Полю разуться, встать босыми ногами на пыльную землю.

— Прекрасно, — сказал он, — как раз вовремя.

Первые неохотные солнечные лучи начали подсвечивать унылое небо. Ветер шевелил Полины волосы, и Даня распустил их, высвободил из ленточек.

— Летите, мунны, прочь, — проговорил он резко, настойчиво. Злокозненные духи сплетен подчинялись только силе и игнорировали мягкие уговоры. — Вас ждут сотни дорог и тысячи людей, а здесь вам делать нечего. Прочь, — повторил он властно, и ветер, распоясавшись, едва не сбил их обоих с ног, показалось, что захлопало множество крыльев, а Поля вдруг резко выдохнула и прильнула к Дане.

— Как хорошо, — прошептала она, — как стало свободно, спокойно.

— На самом деле это грустно, — ответил Даня, крепко ее обнимая, — сколько всякой пакости люди на себе таскают и даже не замечают этого.

Рассвет набирал цвета, становилось все светлее, розовее, нежнее. Вот только не слышно было пения птиц, не жужжали насекомые — все, кто мог, покинули место пожара.

— Ну что, пойдем дальше спать? — спросил Даня.

— Не-а, — отказалась Поля, — я уже проснулась. Мы пойдем петь твоей возлюбленной вассе. Настроение как раз для песен, я будто сбросила камень с плеч.