— Нет, мы не можем помочь. Это не наше дело.

Мои глаза расширились. Отвращение всколыхнулось в горле.

— Так значит, мы просто будем стоять и наблюдать, как она тонет в своей боли?

— Да, такова природа вещей, Оралия, — мягко, почти наставительно ответил Сидеро.

Очередное мучительное рыдание вырвалось у души. Ее побелевшие костяшки вцепились в ткань одежд, пока она, согнувшись, не рухнула на колени, едва видимая за высокими стеблями травы. Я встала на цыпочки, ощущая, как внутри разрастается беспокойство. Сколько раз я сама желала, чтобы кто-то пришел, протянул руку помощи в тот пустой и холодный зал моего собственного горя?

Я презрительно фыркнула на слова Сидеро.

— То, что это считается нормой, не значит, что это правильно.

Прежде чем он успел ответить, я шагнула вперед, пробираясь сквозь высокие травы к душе. Я не знала, чем могу помочь, но, по крайней мере, я могла стать свидетелем ее боли.

Душа раскачивалась в такт несуществующему ветру, голова моталась из стороны в сторону, когда я остановилась рядом. Сидеро позвал меня по имени, но его голос растворился в тумане.

Я зашептала что-то мягкое, пытаясь успокоить. Неловкость обвила меня, пока я второй раз не усомнилась в своем порыве идти наперекор. Но при звуке моего голоса душа подняла голову, глаза расширились, а затем она обвила руками мою талию, уткнувшись лицом в грудь.

Оцепенение от паники на мгновение парализовало меня, но вскоре угасло под натиском ее отчаянной хватки. Медленно, нерешительно, я подняла руки и осторожно обняла ее за плечи.

— Все хорошо, — прошептала я, покачивая нас обоих под тяжестью ее горя.

Туман завивался вокруг нас, пока она продолжала плакать. Я нежно водила кругами по ее спине, повторяя слова утешения, пытаясь передать ей ту поддержку, о которой сама мечтала в подобные моменты.

— Все будет хорошо, — снова и снова звучали мои слова, словно вода, что стремится заполнить трещины.

Время шло. Она продолжала плакать, наши слезы капали в сухую траву у наших ног, пока она, наконец, не отстранилась. Ее густые черные ресницы блестели в мягком свете.

— Спасибо, миледи, — прошептала она хрипло, словно мы провели здесь века, деля наше горе на этом поле.

Прежде чем я успела остановить ее, она схватила мою руку и прижала губы к ее тыльной стороне. Я попыталась выдернуть руку, но она держала крепко. Тихий стон ужаса повис между нами.

Когда ее кожа соприкоснулась с моей, она застыла. Темная магия, дремавшая внутри моего сердца, медленно раскручивалась, словно змей.

Я стояла с открытым ртом, потрясенная, наблюдая, как ее глаза становятся затуманенными. Одно сердцебиение. Затем другое. И вот на ее тонких губах появляется радостная улыбка.

— Осень, — прошептала она с благоговением. — Я почти забыла.

Она моргнула, и несколько слезинок скатились по ее круглым щекам, прежде чем она вновь прикоснулась губами к моей руке.

— Спасибо, спасибо.

Ветер вокруг нас переменился. Высокий статный мужчина, которого я, кажется, видела прошлым вечером в тронном зале, появился в круге тумана. Несмотря на ощущение его божественной сущности, его одежды напоминали те, что носили души, только серые ткани были украшены мелкими перьями по вороту и манжетам.

— Лана, — мягко окликнул он глубоким, успокаивающим голосом. — Ты готова?

Душа, Лана, подняла взгляд на него. Я помогла ей встать, и, хотя собиралась отпустить ее, она крепко держалась за мою руку. Горло сжалось от прикосновения.

— Как вас зовут, миледи? — спросила она. Мир, отразившийся на ее лице, был таким разительным контрастом с той болью, которую я видела вначале, что она стала почти неузнаваемой.

Я опустила голову.

— Оралия.

Она улыбнулась и сжала мою руку еще раз.

— Спасибо за этот дар.

Наконец, она повернулась к мужчине.

— Я готова, Гораций.

Рубиновые отблески его глаз скользнули на меня, прежде чем он протянул мозолистую ладонь. Лана отпустила мою руку и взяла его. Они исчезли, оставив после себя лишь густой туман и колышущиеся травы.

— Пойдемте, миледи. Нам нужно уходить, — тихо сказал Сидеро, положив руку мне на плечо, чтобы увести меня с поля.

Но я застыла, не в силах осмыслить то, что только что увидела. Она не кричала от боли и не превратилась в пепел. Конечно, как и Сидеро, она уже была мертва, но ее лицо… Оно светилось радостью. В ее выражении лица была некая удивительная эйфория, которой я не могла понять.

Осень, сказала она. Я почти забыла.

Она назвала это даром, благодарила за мое прикосновение.

— Куда они ушли? Кто это был? — я обернулась, посмотрев на место, где они исчезли.

Сидеро посмотрел в сторону замка, затем снова на меня.

— Это был Гораций. Он тот, кто проводит души туда, где им надлежит быть. Эта душа завершила свое время в Пиралисе и теперь переходит в следующее место.

— В следующее?

Я позволила ему мягко потянуть меня прочь с поля, и мы двинулись обратно тем же путем. Но по мере того, как мы шли, я не могла не заметить напряженность в его лице, зажатость в плечах, а его шаги становились всё быстрее.