Алексей, как и его отец, предпочитал ездить в Сергиев Посад. А я, когда возвращался из Ярославля в Москву, или наоборот, обязательно останавливался в Александрове, построив в Кремле небольшую хоромину на пять комнат. Мы и сейчас, путешествуя с жёнушкой, гостевали и в Александрове, и доехали до Ярославля. Где более двух недель прожили в моей усадьбе на берегу Волги. Волга Евдокии понравилась. Она даже Москву-реку видела раз двадцать за всю свою жизнь, а тут Волга и катание по ней на санных конных упряжках.

Понравилась Евдокии и моя усадьба, которую я с помощью голландских мастеров и моих «ноухау» слегка переделал, установив водяное отопление. Получилось очень дорого, но зато в усадьбе не было комнат, где нужно было ходить в тулупе и валенках. Жёнушка это оценила в первый же день.

В Москву мы вернулись хоть и уставшие, но довольные и Дуся, как я стал в конце концов звать свою жену (ну не прижилось имя Ева, не прижилось) отпустила меня во дворец махнув на меня рукой.

Государь был занят разбором каких-то иностранных бумаг и тоже лишь махнул на меня рукой. Вот я и погрузился в чтение вопросов и ответов, правил, полкований, чинов божественных литургий, рассуждений о Стоглаве. Я очень увлёкся, не смотря на косноязычие и не заметил, что государь наблюдает за мной.

— Что? — спросил я.

— Ну как? — спросил он.

— Полная жопа, — сказал я. — Думаешь всё это примут?

— Хм! А куда они денутся? Ты же это предвидел?

— Это, государь!

— И про анафему ты угадал.

— Да? — «удивился» я. — Была анафема старообрядцев?

— Была, — вздохнул государь. — Другого пути не было. Упёрлись рогом и всё тут. Не примем, говорят, новые уставы. Ну, я и приказал Макарию. Не хотел, стервец. Пятьсотен рублей выторговал. Вот так вот, Стёпушка. Пятьсотрублей, и все враги преданны анафеме.

— Враги ли? — спросил я.

— Конечно враги.

— Заблудшие они.

Царь скривился и махнул рукой.

— Да брось ты!

— Они лаются так, что народ колеблется и возле соборов против меня кричат хульные слова. Против государя своего, Богом помазанного. Разве это не враги?

— Получается, что враги. Теперь, государь, или ты их или они тебя. Помнишь я тебе говорил?

Царь вздохнул.

— Помню, Стёпушка. Надо мне к тебе в Измайлово приехать. Устал я что-то.

Царь потёр кулаками воспалённые глаза. Было облачно и солнце где-то спряталось за серыми комьями, готовыми разродиться снегом.

— Кстати, — сказал я. — У нас с твоей дочерью, кажется, скоро будет ребёнок.

— Скоро? — удивился царь. — Как скоро?

— Э-э-э… Ну… Месяца через четыре. Кхе-кхе…

[1] 22 октября.

С именем жены мне, не повезло. Как я не рассматривал варианты «детских» имён Евдокии, ни одно из них не нравилось и слетая с моих губ, вызывало у меня гримасу отвращения. Все эти: Авдотья, Евдокея, Евдокиюшка, Евдя, Евдоня, Доня, Дона, Доняха, Доняша, Евдося, Дося, Евдоха, Евдоша, Доша, Евдуня, Дуня, Дуняра, Дунятка, Дуняха, Дуняша, Евдуша, Душа, Авдотьюшка, Авдотька, Авдоня, Авдоха, Авдоша, Авдуля, Авдуся, Дуся — воротило меня. Наконец, я выбрал формой обращения к жене «Душа моя», а в обиходе — Доня, Доняша. Тем паче, что имя реки «Дон», для меня значило много.

И с «помощницей» у меня не особо получалось. Во время нашего путешествия я попытался настроить супругу на «рабочую волну», но понимания не получил. Не понимала она, зачем ей заниматься хозяйством, когда есть управляющие и наложницы. Не интересовала её и политика, или даже простые встречи с посторонними мужчинами.

Доня откровенно зевала на моих «совещаниях», а мои голландцы смущались и сбивались с темы обсуждения. В конце концов, я перестал её мучить. и жена занялась обычным делом принцесс и царских жён — вышивкой и шитьём мне рубашек и штанов с трусами.

Она набрала себе во «двор» товарок и они отлично проводили время либо во дворце, либо в саду. Царь не съехал из дворца и продолжал занимать с семьёй правое крыло дворца. Более того, если раньше царица и дети переезжали вслед за государем из дворца в дворец, то теперь они сразу после нашего возвращения в Москву переехали в Измайлово и, суда по всему, никуда переезжать не собирались.

Во дворце было шумно, а я отвык от многолюдности и детского ора. Государь, видимо, тоже уставал от детской непосредственности своих отпрысков, коих было очень много, и при их отсутствии в Кремлёвском дворце, чувствовал себя превосходно.

У меня разом возникло восемь братьев и сестёр. Старшей Марфе было четырнадцать, а младшему Ивану — восемь месяцев. Плодовит, ха-ха, плодовит был Алексей Михайлович… Любил он это дело… Да-а-а…

Так вот, моей супруге было удобно, привычно, и весело, так как она получила от меня свободу действий и пользовалась ею в полной мере, а я в этом московском бедламе чувствовал себя тем самым управляющим Измайловской крепости, каким был двадцать лет назад. И это сильно раздражало.

К тому же Евдокия совсем не горела желанием куда-то переезжать, тем более на какую-то Ахтубу. Да-а-а… И я к июню пришёл к решению, что надо «рвать когти», пока не «повязали». Даже приближение рождения ребёнка меня не удержало и я, снарядив в Ярославле торговый караван, в июле отплыл вниз по Волге-реке.