Сие весьма насторожило и заинтересовало Тимофея, и он отправил на Каспий лёгкий и быстроходный струг под гафельным парусом. Караван Строгановых на Каспии перехватили и едва не потопили, ибо сам Строганов, пока его бойцы отстреливались, попытался прорубить дно своего струга, но был ранен стрелой, взят в плен, продан в рабство и тут же выкуплен за приличные деньги Фролом Разиным, якобы случайно гулявшем на невольничьем рынке Дербента и обратившем внимание на свежих рабов из Руси. Золотом, между прочим, заплатил.

Вот так Дмитрия Андреевича Строганова спасли два раза за одно лето одна тысяча шестьсот сорок шестого года. А в том струге, что хотел затопить Дмитрий Андреевич — пробку бы заранее сделал — стоял (или лежал) бочонок, полный самородного золота.

Видимо опасался Дмитрий Андреевич у себя в Орле плавить золото. Когда я узнал о том, что Строганов вёз самородное золото, то сильно удивился. Не имелось в Перми Великой, золота. Про серебро что-то когда-то говорили, но не о золоте. Где Строгановы бочонок самородного золота намыли, одному Богу известно. Тонна золота, оказавшаяся в наших руках, это не слабый дар Богов. Или наказание. И мне надо было с этим даром что-то делать. Никто из нас, и я в том числе, не знали, как плавить золото. Вернее, я точно знал, что без буры плавить нельзя, а что такое бура я знал кое-что. Главное, я не знал где её взять здесь.

Раз Строганов вёз золото в Персию, значит там бура есть, — рассуждал я. — В России золото нет и его тут не плавят, значит здесь буры нет или очень мало. Иконные оклады чеканят по уже готовым тонким листам. Золотые «ефимки» перечеканивают, набивая царское клеймо. Если бура в России есть, то её найти можно было бы, но тогда это точно вызовет подозрение.

Вот я и поплыл в Астрахань, а оттуда в устье Терека. Где оно, это устье, знал Фрол, который ждал меня в Астрахани. За два года мы сплавили на Каспий ещё две тридцатиметровых и десятипушечных шхуны. Вся Разинская флотилия ждала нас на выходе из устья Волги. Увидев наш флот, я на какое-то время перестал дышать, а сердце в моей груди учащённо забилось. Корабли были красивы в своей лаконичном минимализме. Обводы были идеальны.

Конечно! Каждую досочку мы выпаривали в специальной бане, обрабатывали человеческой мочевиной, клали на формы шпангоутов и притягивали к ним сначала висячими грузами, а потом струбцинами. Когда доска высыхала, её переносили на сборочный стенд и крепили к настоящим шпангоутам. И так каждую кручёную деталь. Даже распаренный и «мочёный» дуб, подогретый угольями, крутился, как гутаперчевый. Весь процесс изготовления кручёных досок проходил в специальном амбаре, куда допускались единицы.

В размоченном или распаренном дереве на клеточном уровне происходили изменения, Когда дерево гнули с выгнутой стороны клетки растягивались, а с вогнутой сжимались. Главное, чтобы влажность была не более тридцати процентов. Причём, если древесина была сырой, то при выпаривании она подсыхала, и наоборот.

Наш струг был встречен приветственными возгласами все казаки проходили практику управления шхуной сначала в Измайлово потом на Москве реке. Многие казаки-члены абордажных команд проверялись и отбирались мной там же. Кто-то обучался иноземному бою, как казаки называли мои придумки. ТО есть, многие меня знали, а кто-то увидел своих товарищей. Веселье при встрече было искренним.

Я раньше бывал на Каспийском море. Помогал Азербайджану собирать буровую платформу. И поэтому знал, что от Астрахани до кавказского хребта по прямой было что-то около двухсот километров. И это по морю на пятиметровой «ванне» с парусом.

Читая про морских путешественников, например про Беринга, я поражался, как они, прройдя пешком десять тысяч километров на берегу Охотского моря собрали «бот с палубой» и на нём отправились искать пролив между Азией и Америкой. Дошли до Чукотки, свернули на запад, узнали у чукчей, что дальше берег только в ту сторону. Потом проплыли от крайнего азиатского мыса двести километров в море на восток. Не найдя берега, повернули обратно. Снва приплыли в Охотск и вернулись в Санкт-Петербург. Это, для меня, какой-то «сюр». Я родился и вырос на море и я его боюсь, «как огня». Кажется бредом, но это факт.

И вот теперь мне предстояло пройти те же двести километров, правда в караване. Ха-ха! Сколько я читал историй когда налетал ветер и шторм разносил корабли в разные стороны. А если наш унесёт в отрытое море? Ведь я на нашем «боте» самый грамотный шкипер.

Однако переход прошел удачно. У каждой шхуны имелся верёвочный лаг и песочные часы на пятнадцать секунд. Узлы на лаге отстояли на пятидесяти футах друг от друга. И они ими пользовались, ядрён батон!

— С какой скоростью мы движемся? — спросил я, «подрулив» к ближайшей шхуне.

— Восемь улов, атаман!

Я мысленно хмыкнул, отметив, что Фрола называют просто «Фрол». Судя по часам шли мы уже часа четыре, а значит прошли всего тридцать две мили — это чуть меньше шестидесяти трёх километров. Надо ещё три раза по столько и ещё чуть чуть. А входить нам надо в залив, выгнутый дугой, выходившей нам навстречу

В июле дни длинные. Должны успеть, если ничего не случится. Не случилось. Сразу было видно, что казаки стали исключительными моряками. А может они такими и были?