Весь его язык тела меняется. Его грудь надувается от уверенности, глаза расплываются в улыбке, а рука слегка ложится на мою спину. Он наклоняется чуть ближе. — Это самая грустная вещь, которую я слышал, но при этом чувствовал себя счастливым.

— Я грустная девушка, — говорю я ему.

Это первая правдивая вещь, которую я ему говорю. И, конечно, это первое, во что он не верит.

Захара

— Ты слишком молода и красива, чтобы грустить.

Его лицо простое, приятное, но не бросающееся в глаза. Он ухожен, у него полная голова волос и аккуратно подстриженная борода. Дизайнерские очки придают ему солидности. Если я зажмурю глаза, то смогу притвориться, что это мой любимый университетский профессор, в которого я влюблена уже много лет.

— Я Захара, — говорю я ему, протягивая руку.

Он берет ее и держит в своей, его пальцы играют с золотыми браслетами на моем запястье.

— Джеймс. — Он улыбается и жестом приглашает бармена. Он заказывает два виски (конечно же) и поворачивается так, чтобы оказаться полностью лицом ко мне. — Джеймс Верма. Что привело тебя в Лондон, Захара, кроме того, что ты сделала мой вечер более интересным?

Я всегда избегаю говорить мужчинам, что я студентка, если могу. Некоторые мужчины воспринимают это как тревожный сигнал; они вздрагивают, словно их поймали в ловушку. Другие мужчины видят в этом признак податливости, карт-бланш на то, чтобы вести себя как угодно, потому что вы, вероятно, слишком молоды и наивны, чтобы иметь какую-то власть в отношениях.

— Я историк, — говорю я ему.

— Историк? — Он облизывает губы. — Ты уверена?

Его глаза скользят по моей фигуре, взгляд похож на пристальный. Он смотрит на свободный атлас моего платья, на мои ноги, на головокружительные каблуки из карамельной лакированной кожи. — Ты не совсем такая, какой тебя представляют себе историки.

Еще один мужчина, который не считает, что женщина может быть красивой и хорошо одетой и при этом быть умной или ученой.

Я скрываю свое раздражение легким весельем. — Ты мне не веришь?

Он смеется. — Нет. Я верю вам, но я не верю, что историк должен быть настолько привлекательным. И я могу это сказать. Я тоже историк… в некотором роде.

Теперь моя очередь сомневаться. — Вот как?

— Я коллекционер произведений искусства, — говорит он. — И я вхожу в совет директоров галереи леди Кэтрин. Так что я не совсем историк, но кое-что знаю.

— Любитель искусства, — говорю я, кивая в знак признательности. Возможно, у нас действительно есть что-то общее. — Любитель искусства, и, надо полагать, ты… — Я опускаю взгляд на его безымянные пальцы. — Не свободен? — заканчиваю я самым сладким и хриплым тоном.

Я позволю ему иметь меня, но не буду спать с женатым мужчиной.

— Я разведен, — быстро говорит он — может быть, даже слишком быстро. — Может, мне стоило сказать об этом сначала. Просто это не самое романтичное, что можно сказать женщине. — Он улыбается с уверенностью человека, который считает себя первым, кто разобрался в женщинах. — Разве не каждая женщина хочет чувствовать себя как в романтической комедии, в конце концов?

Джеймс Верма обладает харизмой и умением флиртовать, как застенчивый проныра, но я потратила на него слишком много своего времени, чтобы оставить этот бар в покое. Лучше подтолкнуть его в правильном направлении.

— Я думаю, женщины просто хотят счастливого конца, — говорю я ему.

Это работает как шарм. Он наклоняется вперед, окутывая меня ароматом своего одеколона, и мне приходится перекрыть дыхание. Sauvage от Dior вызывает слишком много плохих воспоминаний о других мужчинах среднего возраста, которые якобы развелись, и я не хочу о них думать.

— О? — дышит он мне в ухо. — Что за счастливый конец?

Я делаю ужасный глоток своего нетронутого виски и беру свою сумочку с барной стойки. — Почему бы тебе не показать мне?

В свете ламп его гостиничного номера, после того как он неуклюже стащил с себя брюки и наполовину повалил меня на кровать, я в очередной раз убеждаюсь, что счастливые концы бывают только у мужчин.

Если честно, он действительно старается. Он целует меня в шею и проводит языком по внутренней стороне моего рта, но от привкуса виски в его дыхании мне хочется вздрогнуть. Несколько минут он лапает мою грудь и лижет между ног, стонет: — Черт, ты так великолепна, я не могу дождаться…, а затем с придушенным стоном надевает презерватив и проталкивается в меня.

Если бы я могла предположить, то сказала бы, что он не делал этого уже давно.

Если бы я могла предположить, то сказала бы, что он никогда в жизни не был свидетелем настоящего женского оргазма. Впрочем, большинство мужчин этого не делали. По крайней мере, это облегчает мне задачу — устроить ему маленький спектакль, который нужен всем мужчинам, чтобы успокоить свое эго, чтобы подтолкнуть их к финишной черте. Я стону, сначала тихо, потом громче. Я сжимаю свои бедра вокруг его бедер, сильно задыхаясь, а затем, в качестве кульминации, я смотрю ему в глаза и вру.