– Блять, Лён, вот только, прошу тебя, давай без драм, окей? Ты не первый день меня знаешь!

– В том-то и дело, Ром, - сестра удручённо качает головой и кровь от этого жеста бурлит сильнее.
– Знаю. И сегодня… Будто не ты всё это… А чужой кто-то.

Раздражённо стянув с плеч куртку с испачканным в собственном крови пиджаком, отбрасывает их на её кровать, чувствуя, что не может стоять на месте спокойно. Душат её слова. Жалят укором. Бесят!

– Возможно я тебя разочарую, но это был именно я.

– Но… Зачем?
– задаёт снова уже порядком настоебавший ему вопрос.
– Зачем тебе это было нужно, Ром?! За что ты так с ней?!

– А за что она с тобой так? За что травила постоянно? За что слухи распускала? За что подставляла? За что, Лён? Что ты такого ужасного сделала Лилечке Гордеевой, что она позволяла себе такое скотское к тебе отношение, а?

– Она просто…

– “Просто”?! Просто гнобила бесконечно без особого повода? Ну, тогда я тоже “просто”, но повод у меня есть. Ты, кроха! Всё, что я делаю - делаю ради тебя!
– полностью уверенный в своей правоте, каждое слово произносит так, будто сваи забивает.
– Чтобы больше ни одна сука смазливая на тебя косо не посмотрела!

– Ради меня?
– Отрадная на мгновение теряет дар речи и шокировано распахивает глаза.
– То есть я - причина… этому?
– взмахивает рукой, не в силах подобрать слова.
– Но я… Я… - снова задыхается и впервые в жизни повышает на него голос: - Я не просила меня защищать, Ром! Я не просила мстить!

– А тебе просить и не надо. Я сам сотру их в порошок за каждую плохую мысль о тебе. Я сам заставлю их за всё пожалеть. Я сам всё сделаю! Сам!

Сестра тянет ладонь к шее, будто никак не может сделать вздох, и парень на автомате шагает к ней, чтобы помочь-успокоить-забрать боль себе, но она вдруг одновременно с этим инстинктивно отступает назад и обхватывает себя за плечи, словно… Боится? Его? Боится его?!

Что, нахуй?!

ЧТО?!

Его кроет пуще прежнего и хочется разъебать в радиусе десяти метров всё к чертям!

– Ромка, родной… Ну, как… Как ты можешь быть таким жестоким?

– Это я - жестокий?!
– орёт во весь голос, больше не в силах себя контролировать.
– А они, по твоему, блять, что, белые и пушистые?! Лиля, Мишка, Авдеев твой… Ангелы, да? Святоши хуевы? Как ты можешь так говорить после всего того, что по их прихоти пережила?

– Я их…

– Что? Простила, да? Так вот, я - нет! И не собираюсь это делать! Я тебе сказал - я вернулся, а это означает, что теперь будет так, как я захочу! А ты лучше смирись и не реагируй так остро, иначе…

– Иначе что?
– кричит в ответ.
– Тоже со мной расправишься и перед всеми в грязь втопчешь?!

Теперь черёд задыхаться переходит к нему. Её слова никак переварить не может. Они ржавым ножом черепную коробку вскрывают. Застревают в глотке где-то между “никогда” и “ни за что”. Пугают до чёртиков. И до чёртиков же с выдержки выносят.

– Лёнка… Ты… - хрипит Королёв, смотря на неё во все глаза и не веря, что расправа над Гордеевой вылилась в это.
– Ты что такое говоришь?

Она ведь… Для него… Ближе всех. Роднее. Ценнее.

Рома её… Для неё… За ней…

Они… Семья, одним словом. Больше, чем любовь, дружба и вынужденное родство, вместе взятые.

– Ром, а что мне ещё думать после всего, что ты устроил сегодня?
– девичьи губы трясутся от с трудом сдерживаемых слёз.
– Что мне от тебя ожидать?

– Я скорее сам себя удавлю, чем тебе плохо сделаю.

И это чистая правда. Ни сам никогда что-то подобное не сделает. Ни кому-то другому не позволит.

– Лучше не делай больше ничего! Удали то видео с Лилей, отдай мне флешку с ним, сделай что угодно, только избавься от него, и, пока эта месть не зашла слишком далеко, отступись, прошу тебя!

Говорит вроде об одном, но его воспалённый мозг воспринимает по-своему и выдаёт вывод, от которого ладони сжимаются в кулаки до хруста.

Слишком далеко? Насколько далеко, Лёнка?

До Кира, да? Он в эту секунду в мыслях твоих?

Слегка затянувшаяся на губах рана лопается, когда они растягиваются их гаденькой усмешке, но парень этого даже не замечает.

– Даже сейчас за него переживаешь, да? За “друга” своего?

Девушка на миг теряется, не понимая, кого Королёв имеет в виду, но и это тоже в его глазах выглядит как однозначное подтверждение своим догадкам.

– За тебя, Ром!
– наконец, соображает.
– Ты же с этой войной сам себя рано или поздно разрушишь.