– Я, по твоему, доктор Мориарти что ли?

– Ты хуже, Лиль, и мы с тобой это прекрасно знаем.

Его небесно-голубые глаза сверлят её в упор, будто желают залезть в голову и узнать всё-всё, но даже ей самой порой страшно оставаться один на один с кишащими в ней демонами, поэтому ему тем более стоит держаться в стороне. Да и… Какого хрена он опять лезет туда, куда его не просят?!

– Мишенька, тебе заняться больше нечем? Может, наконец, собой займёшься, а? Затычкой в каждой бочке не надоело быть?
– как известно, лучшая защита - это нападение и девушка владеет этим приёмом в совершенстве.
– Это уже не говоря о том, что я заебалась выслушивать от тебя постоянные обвинения в каждом косом взгляде или лишнем вздохе в сторону Отрадной! Если ей на голову кирпич с крыши грохнется, тоже я виновата буду?!

– Лиля…

– Хватит, Кудряшка! Задрал уже! Ещё другом своим меня называешь! Знаешь, где я такую дружбу видела?!

– Я же о тебе переживаю, Лиля!
– парень повышает голос.
– Неужели не понимаешь, что после этого тебе точно сухой из воды не выйти?!

– Спасибо, оставь такие “переживания” для кого-нибудь другого, для своей Алёнушки, например, а меня оставь уже в покое!

– Дура, я единственный, кому на тебя не наплевать! Я друг, а не враг!

– Лучше сгину в одиночестве, чем с таким другом, как ты, Романов!

Нервно схватив сумку, стремительным шагом направляется на выход, чувствуя десятки взглядов в свою сторону. В пустом коридоре останавливается, выдыхая и отчасти даже радуясь дурной привычке друга детства морализаторствовать по поводу и без, сегодня сыгравшей ей на руку. Пусть все думают, что Мишенька своими подозрениями её очень сильно обидел и она побежала плакать в туалет, а не искать эту безмозглую дуру, чтобы всыпать ей по первое число и заставить молчать.

И где же ты, Настенька?

В какой норе рыдаешь и жалеешь себя?

Сокурсница находится через пару минут забившейся в угол на одном из пролётов почти никем неиспользуемой служебной лестницей. Красная вся от слёз, опухшая, с потёкшей косметикой. Сидит на полу, сжавшись в комок, и судорожно-горько всхлипывает. Рукава рубашки и пиджака, задравшись, открывают вид на разноцветные синяки на руках. Старые и новые. Это, на удивление, Гордееву тормозит, слегка снижает градус злости и вместо того, чтобы размазать по стенке за подставу, она смеряет её своим фирменным взглядом и без лишнего расшаркивания переходит к делу:

– Я не буду спрашивать как так вышло и почему ты не воспользовалась головой, - начинает деланно спокойно, но с явной сталью и жёсткостью в голове, не обещающим ничего хорошего.
– И так понятно, что ты никчемная тупица с мозгом меньше, чем у курицы. Другой причины того, почему ты не переписала эссе Отрадной как следует и просто послала его на конкурс под своими именем, я не вижу. Просто скажу одно - если в этом всём всплывёт моё имя, то… - задумывается, вспоминая их встречу в парке и случившийся затем разговор.
– Как ты там тогда хотела? Под машину броситься, да? Так вот, можешь смело выполнять своё желание, потому что я одна на дно не пойду. Отцу твоему ненормальному расскажу о всех твоих делишках, о хахале в Лондоне и ещё что-нибудь придумаю да такое, что вот это… - кивает на сине-фиолетово-жёлто-зелёные отметины на её теле.
– Тебе сказкой покажется, Настенька. Ты знаешь, убеждать я умею, поэтому, надеюсь, ты меня услышала.

Девчонка стеклянным взглядом сверлит пол и только плечи вздрагивают.

– Кивни, если услышала.

Проходит сколько-то времени, прежде чем, наконец, девичья голова слегка дёргается. Лиля, удовлетворившись слабым кивном, разворачивается и уже хочет было уйти, но в последний момент останавливается, возвращается, доставая на ходу из сумочки салфетки и, присев перед сокурсницей на корточки, принимается вытирать её круглое, залитое слезами личико. Дура она, конечно, редкостная, и неизвестно как вообще, учитывая её неадекватного папашу, со своей тупостью и бесхребетностью до этих лет дожила, но всё же… Всё же жалко. Жалко, как, например, птицу с переломанным крылом, обречённую на не самый хороший конец, или земляного червяка, вылезшего в дождь на проезжую часть. Это чувство абсолютно ей, Лиле, не свойственно и прямо сейчас происходит его незапланированный дебют.

– Купи себе уже нормальную косметику, я тебя умоляю, или прекращай рыдать по каждой чепухе. Ходишь как чучело. И… - говорит тем же тоном, отвлекая себя от непрошенных и совершенно неожиданных после всего случившегося эмоций, и одновременно поправляет на её руках рукава студенческой формы.
– И беги. Как можно скорее. Любым способом, - чеканит, чтобы смысл сказанного точно дошёл до сокурсницы.
– Иначе он тебя так убьёт скоро, Насть.

Девушка поднимает на неё воспалённые от слёз, будто неживые, глаза и Гордеевой становится не по себе. Сломалась всё-таки девочка. Не выдержала.

– Ты… - прочищает горло, ощущая как жалость совсем выходит из-под контроля и разрастается в ней подобно сорняку.
– Ты не сдавайся только. До конца борись.

– Как ты?
– голос, как и глаза, абсолютно безжизненный.

– Да, как я.

Не то что до конца, а за границы разумного и правильного, пока Вселенная не схлопнется или пока не станет всё равно. И это уже, наверное, даже не борьба, а чистое безумие, но Лилю данный факт не волнует.

– А если я не могу? Если сил нет?