— Я тебя услышала. Я принимаю твои извинения. Ты закончил читать отрывок?

Он вздыхает. — Да.

Я протягиваю ему другой лист. — Хорошо, тогда давай проработаем эти вопросы.

Он слушает, пока я рассказываю ему об анализе персонажей и ключевых темах. Он кивает, когда я говорю ему, что делать, и когда я протягиваю ему лист с вопросами, он берет его и, к моему облегчению, приступает к работе.

Несколько минут он работает в полной тишине, но передышка оказывается недолгой. С громким вздохом он откладывает ручку и поднимает глаза.

— Ты не можешь просто сказать, что принимаешь мои извинения, если ты не имеешь их в виду.

— Я серьезно, — говорю я, не глядя на него, не отрывая глаз от книги по критическому анализу, в которой делаю заметки. — Так что возвращайся к работе.

— Ты говоришь это только для того, чтобы заткнуть меня.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя успокоиться. После того унижения, которому он меня подверг, я решила больше никогда не позволять ему издеваться надо мной. Я мысленно отсчитываю от десяти. Затем я говорю: — Что бы ты хотел, чтобы я тебе сказала, Эван?

— Я не знаю! Скажи мне правду.

— Правда в том, что я прощаю тебя и хочу жить дальше, поэтому я здесь, чтобы помочь тебе с литературой. Так что не мог бы ты заняться своей работой?

Он ненадолго замолкает, но я вижу, что он все еще смотрит на меня. Я отказываюсь смотреть на него, сосредоточенно перелистывая страницы своей книги. Глаза горят, но я скорее умру, чем снова расплачусь перед ним.

Я напоминаю себе, почему он не может до меня добраться: Мне все равно, что он обо мне говорит. Мне все равно, что обо мне думают ребята из Спиркреста. Через год все это не будет иметь значения.

Эван возвращается к работе. Он справляется с рабочим листом, затем я даю ему несколько контекстных заметок, чтобы он прочитал и обобщил. Он делает это без протеста и замечаний.

Это лучший способ справиться со всем этим. В мрачной строгости учебного зала, при тусклом свете ламп и ледяном молчании между нами, жар его поцелуев, его рот между моих ног или быстрый и интенсивный секс, которым мы занимались, кажутся каким-то странным, быстро исчезающим сном.

Нет, не сон.

Кошмар.

Я как раз составляю список основных событий, когда Эван снова заговорил, слегка напугав меня.

— Я не должен был рассказывать в школе о твоей работе, понимаешь? Это был дерьмовый поступок с моей стороны.

Я прикусываю внутреннюю сторону щек. Почему он не хочет забыть об этом? Я отпускаю это. Я все отпускаю. Так почему же он не хочет?

— Не беспокойся об этом, — выдавливаю я из себя.

— А вот я беспокоюсь. Ты права, ты доверила мне одну вещь, а я тебя предал, а я не должен был, и я сожалею об этом, и мне жаль. И я сожалею, что рассказал всем об этом…

— Подумай об этом с другой стороны, — говорю я своим самым приятным голосом, прерывая его, пока он не начал говорить дальше. — Это я нарушила школьные правила, так что, с технической точки зрения, ты поступил правильно. Как видишь, тебе не о чем беспокоиться, хорошо?

Он смотрит на меня, но он может смотреть сколько угодно, потому что я не собираюсь на него смотреть.

— Я не должен был издеваться над тобой при всех, — говорит он, его голос низкий и грубый. — Мне тоже не по себе. Я никогда не хотел причинить тебе боль.

Мне не нравится, что он заставляет меня вспоминать об этом. Мои щеки становятся горячими, и дискомфорт скручивает мои внутренности в узлы. Я тяжело сглатываю.

— Я уже сказала, что принимаю твои извинения, так что прекрати извиняться. Вот.

Я протягиваю ему список пунктов. — Найди цитаты для этих событий.

Он берет лист в одну руку, а другой хватает меня за запястье.

— Посмотри на меня.

Я не хочу. Я действительно не хочу, потому что чем больше он извиняется, тем больше я становлюсь беспокойной и расстроенной. Я не хочу с ним спорить, я не хочу на него смотреть и я точно не хочу снова плакать перед ним. Но я не собираюсь с ним спорить, и я могла бы закончить это как можно быстрее.

Я смотрю на него и стараюсь держать себя как можно более нейтрально.

Его голубые глаза огромны, почти зеленые в желтом свете ламп. Его выражение лица, обычно такое открытое и веселое, изменилось: оно полно сожаления, боли и печали.

Это злит меня больше, чем что-либо другое. Почему он должен грустить? Он не заслуживает боли, он не заслуживает прощения и уж точно не заслуживает того времени, которое я сейчас приношу в жертву на алтарь его эго.

Я не говорю ничего из этого — я знаю лучше.