Он нахмурился. — Я даже не знаю, что это такое. Ты же знаешь, что я тупой.

Я пожимаю плечами. — Рыцари в сияющих доспехах и дамы, попавшие в беду.

Лунный свет не настолько силен, чтобы я мог полностью разобрать спектр эмоций на его лице. Но даже в темноте я вижу, что он не улыбается со своей обычной беззаботной надменностью.

— Я бы вряд ли назвал тебя девушкой, попавшей в беду, — пробормотал он.

— Правда? Тогда почему ты избил лицо Луки?

Он на мгновение умолкает. — Ты слышала, что он сказал?

Я качаю головой. — Нет. Но все слышали, как ты кричал на него, чтобы… Он никогда больше не говорил так обо мне.

— Точно. — Он облизнул губы и поморщился, вероятно, почувствовав вкус крови Луки. — Ну, я бил лицо Луки не для того, чтобы спасти тебя. Я бил лицо Луки, потому что его давно пора было бить.

— Точно. — Я жестом показываю на его руки. — Ну, даже если ты не сражался за мою честь, я полагаю, что все равно должна помочь тебе с этим. Применим мои знания по оказанию первой помощи.

Я веду его прочь через деревья. Он идет за мной и спрашивает: — Значит, я — девушка, попавшая в беду?

— Может быть. Только постарайся не упасть в обморок в моих объятиях.

— Я ничего не обещаю.

Я веду его в маленький лазарет Спиркреста. Двери открыты даже в нерабочее время, потому что кабинет медсестры и шкафы заперты, но там есть аптечка и раковина, в которой Эван может помыть руки. Рядом с дверью горит аварийная лампа — слабое серебристое свечение, придающее комнате призрачную атмосферу.

Заставив его вымыть руки и побрызгав на порезы дезинфицирующим средством, Эван садится на одну из чистых белых кроватей, а я подтаскиваю стул, чтобы сесть напротив него. Порезы на костяшках пальцев отвратительны и все еще сочатся кровью, но Эван ничего не говорит, пока я протираю их дезинфицирующими салфетками.

Его лицо немного бледно при слабом освещении, а одно колено подпрыгивает вверх-вниз, но это единственные признаки его дискомфорта.

Убедившись, что все порезы как следует продезинфицированы, я накладываю повязку. Эван слегка вздрагивает, когда я начинаю наматывать бинты на его руку.

— Как прошел экзамен по литературе? — спрашиваю я.

— Полагаю, ты сейчас думаешь об этом, — отвечает он с низким, колючим смешком. — Надеюсь, хорошо. Я ответил на все вопросы. Я даже заполнил весь буклет с ответами.

— Это очень много писанины, — говорю я, закрепляя повязку несколькими зажимами.

— Да, мои руки к концу меня убивали.

— Эти руки? — говорю я, беря его за запястья и поднимая его руки. — Ты имеешь в виду те большие, сильные, мужественные, атлетические руки?

— Хаха, ты такая… — У него перехватывает голос. Он замолкает на секунду, а затем говорит тихо и мягко. — Я скучал по тебе.

Мое сердцебиение замирает, в груди неожиданно становится жарко. Вероятно, это обезоруживающая смесь выпитого ранее и близости, связанной с лечением его ран. Я занята тем, что убираю все на место и говорю через плечо: — Да ладно, ты же буквально все время меня видишь.

— Но это не то же самое. — Он вздыхает. — Это не то, что было раньше, ну, знаешь… До всего. До Рождества. Я скучаю по тому, чтобы быть рядом с тобой. Проводить с тобой время. По-хорошему, а не со злостью.

Я убираю аптечку и возвращаюсь к кровати, сажусь рядом с Эваном. — Ну, я была зла на тебя.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. На его лице нет ни ухмылки, ни веселого блеска в глазах. Только сырые, открытые эмоции, кровавые и грязные, как порезы на костяшках пальцев.

— Я тоже был зол на тебя, — говорит он.

Мы стоим плечом к плечу. Тепло его тела перетекает в мое.

— Но я не сделала ничего плохого, — тихо говорю я.

Либо Эван более пьян, чем кажется, либо его организм все еще накачан адреналином. Слова сыплются изо рта, не проходя, кажется, ни одного фильтра на выходе.

— Я разозлился не потому, что ты сделала что-то не так. Я знаю, что ты не сделала ничего плохого. Я злился, потому что видел тебя с тем парнем с твоей работы и ревновал, потому что тебе нравится он, а не я. И я знаю, что это несправедливо, потому что… ну, в общем, из-за всего… но я чувствовал себя дерьмом из-за того, что тебе нравится кто-то другой, когда все, чего я хочу, — это чтобы я тебе нравился.

Я тяжело сглатываю. Я не хочу жалеть Эвана — он не нуждается в моей жалости. Но правда, прозвучавшая из его уст, оказалась неожиданной и более болезненной, чем я ожидала.