– Сколько времени займет перелет до Вольной Стороны? – спросила Молли из глубины своего ложа, расположенного рядом с пилотским креслом Малькольма.

– Не должно быть долго, я позабочусь об этом, друга.

– Вы, ребята, хоть когда-нибудь думаете в часах?

– Сестра, время есть время, вот что я скажу. Не надо лишнего беспокойства, – сионит тряхнул дредами, – я и я прилетим на Вольную Сторону тогда, когда прилетим…

– Кейс, – сказала Молли, – ты как, сделал уже что-нибудь, чтобы войти в контакт с нашим приятелем из Берна? Я имею в виду, когда ты сидел на Сионе включенный, шевелящий губами?

– С нашим приятелем? – сказал Кейс. – Да, конечно. Нет. Я не разговаривал с ним. Но со мной случилась одна занятная телефонная история, еще в Стамбуле.

И он рассказал Молли о звонящих телефонах в «Хилтоне».

– Господи, – сказала она, – это был наш шанс. Почему ты бросил трубку?

– Это мог быть кто угодно, – соврал Кейс. – Просто голосовой чип… Я не знал…

Он пожал плечами.

– Может, ты просто испугался, а?

Кейс снова пожал плечами.

– Так займись этим сейчас.

– Чем?

– Вот прямо сейчас. Хотя бы поговори об этом с Котелком.

– Да у меня туман в голове, – запротестовал Кейс, но послушно протянул руку к тродам.

Его дека и «Хосака» вместе c монитором высокого разрешения «Крей» были смонтированы за пилотским креслом Малькольма.

Кейс напялил троды. «Маркус Гарвей» был слеплен на основе огромного старого русского скруббера – прямоугольная штуковина, исписанная символами Растафари, изрисованная знаками Львов Сиона и Чернозвездного Лайнера, а также красными, зелеными и желтыми налезающими друг на друга надписями по-русски. Кресло Малькольма и консоль пилота были забрызганы тропически-розовым, а с индикаторов и шкал краску явно соскребали лезвием. Шлюз на корме обрамляли гирлянда шаров-семафоров и длинные ленты полупрозрачного вещества, похожего на неопрятные пряди морских водорослей. Кейс глянул через плечо Малькольма на центральную консоль и увидел навигационную кривую: путь буксира был обозначен красными точками, Вольная Сторона – зеленым кружком. На глазах Кейса траектория буксира удлинилась еще на одну точку.

Он включился.

– Котелок?

– Да.

– Пробовал когда-нибудь влезть в ИР?

– Конечно. Мне тогда тут же приплюснули мозги. В первый раз. Я резвился, забрался высоко, правда высоко, куда-то в коммерческий сектор в Рио. Большой биз, мультинациональный. Правительство Бразилии сверкало, что твоя рождественская елка. Я просто развлекался, без всяких там планов, понимаешь? А потом начал подбираться к одному из этих кубов, сидящему еще уровня на три выше. Подлез к нему и проделал проход.

– Как это воспринимается визуально?

– Белый куб.

– А как ты узнал, что это был ИР?

– Как я это узнал? Господи! Да плотнее айса я никогда не видел. Чем еще это могло быть? Даже у вояк – и то нет ничего подобного. Короче, я отключился и приказал моему компьютеру собрать сведения об этом кубе.

– Ну и?

– Он числится в категории машин Тьюринга. ИР. Большой компьютер в Рио, принадлежащий одной компании французиков.

Кейс задумчиво пожевал нижнюю губу, устремив взгляд в бесконечный нейроэлектронный простор Матрицы, куда-то за уступы Надзорной Комиссии Северного Побережья.

– Это были «Тесье-Ашпул», Котелок?

– Ага, «Тесье».

– И ты все-таки туда вернулся?

– Конечно. Я был просто невменяем. Полагал, что смогу прорезать его. Прошел первые три слоя – и это все, о чем она написала мамочке. Мой паренек на подхвате почуял запах горелой кожи и сорвал с меня троды. Тот айс оказался настоящей сволочью.

– И линии на твоей ЭЭГ были прямыми?

– Ну, раз так говорят предания…

Кейс отключился.

– Черт, – выругался он. – Знаешь, на чем Котелок впервые заработал приплюснутость мозгов, а? Он пробовал пробиться в ИР. Милое дело…

– Неужели тебя это остановит? – заметила Молли. – Вы с ним в паре не хуже атомной бомбы, разве не так?

– Слушай, Котелок, – сказал Кейс. – Я хочу глянуть на ИР в Берне. Как по-твоему, есть причины воздержаться от этого?

– Ну, если у тебя нет болезненного страха смерти…

Кейс устремился прямиком в швейцарский банковский сектор и ощутил прилив детского восторга, глядя, как инфопространство движется, дрожит, расплывается, разжижается по его желанию. Надзорная Комиссия Северного Побережья исчезла, уступив место геометрической неразберихе коммерческих банков Цюриха. Кейс двинулся дальше, забирая к Берну.

– Выше, – сказал конструкт. – Оно должно сидеть наверху.

Кейс начал подъем через световые решетки – мелькание уровней, голубые сполохи.

Да, здесь ему самое место, подумал Кейс.

Зимнее Безмолвие воспринимался как простой куб белого света, и эта подчеркнутая простота подразумевала его исключительную цельность.

– Выглядит неказисто, а? – сказал Котелок. – Но стоит прикоснуться к нему – и…

– Я пошел вперед, прощупать, Котелок.

– Да бога ради.

Кейс приблизился к кубу еще на четыре узла решетки Матрицы. Под белой безликой поверхностью, нависшей теперь прямо над Кейсом, забурлили темные тени, подобные тысячам танцоров, кружащимся в вальсе за огромным запотевшим стеклом.