– Я здесь ради справедливости, – ответил я.

Огонь… я старался не вспоминать про огонь.

– Огонь, – сказал Эразм. – Неплохая идея, и твое чувство мне нравится. Вот только пожар повредит и другим деревьям вроде того конскохвостого рядом с апельсинами, вон тех сосен – и даже этих дружественных пальмочек. Нет, это было бы неправильно. Но мысль хорошая.

Люди закивали. Это было бы не по-мирянски.

Рядом со мной стоял Петр. За последний год пушок у него на верхней губе потемнел. Он любил Люсиль – и был бы слепцом, если бы не полюбил ее, единственную взрослую женщину из Поколения 7. Она была его будущим – и погибла у него на глазах. Сможет ли он исцелиться, сможет ли ее заменить? Если я заговорю с ним про Бесс, поймет ли он?

– Ты покрасил лицо в зеленый цвет, чтобы походить на Люсиль? – спросил я.

Он отвел взгляд, трогая что-то у себя в карманах.

– Нет. – Но тут же, громче, но не более твердо, почти пронзительно: – Да.

– Это – хороший жест, – сказал я.

Он кивнул и попытался улыбнуться – без всякого успеха.

Возможно, мы могли бы спасти Люсиль. Надо ли ему об этом знать? Сосна отказалась действовать, но потом прибежали миряне, бились, почти победили… Почти. Если бы бой начался на минуту раньше, то, может… Нет. У сирот уже был ацетон, они уже решили сжечь женщин, чтобы нас отвлечь.

Только вот Сосна об этом не знала. Могу ли я ее простить? Будет ли это на пользу Миру? Будет ли это справедливо?

Петр неожиданно меня обнял.

– Береги себя! – сказал он, словно это мне нужна была забота.

Он повернулся и ушел по тропе, просвистев нечто вроде стекловского, – и за ним пошли два основных стекловара. Они принесут саженцы каробов, чтобы посадить вместо апельсинов, и каробы станут выискивать и убивать остатки корней апельсинов.

Мы принесли лестницы и принялись за работу, срубая по одному дереву. Я удерживал лестницу для отца Фабио и старался, чтобы она не шаталась, но он работал одержимо, с широкими замахами, в которых силы было больше, чем точности, и чуть не слетал с лестницы, хотя, похоже, этого не замечал. Он и не мог это замечать. Он шел в атаку в своем личном сражении, и мог ли я не сочувствовать ему в потере сына? Морщинки у его глаз заполнялись то ли слезами, то ли потом. Я старался стоять твердо и следить за его замахами, чтобы знать, когда следует напрячься. Я слушал ритмичные удары других топоров и хруст и треск живого дерева, поддающегося неуклонному напору, и шмыганье, и рыдания, и безжалостную расчистку места для добрых деревьев.

Отец Фабио замахнулся топором на очередную ветку. Так рубил бы стекловар, поворачивая топор или дубинку в длинной жилистой руке. Вокруг меня топоры вспарывали яркую апельсиновую древесину, чересчур похожую на кровавое мясо. Наутро после боя мы нашли тело Освальда: ему раскроили голову и бросили в чертополохи. В тот день было столько мертвых, что у нас не хватило погребальных корзин и мы закапывали их, положив прямо в землю.

– Ты как? Бартоломью, ты как?

Ко мне обращался отец Фабио.

– Нормально. Все хорошо.

– Не хочешь сам порубить?

– Нет. Спасибо. Я лучше тут буду.

Но нахожусь ли я там, где должен быть?

Сражение закончилось. Мы победили, сирот больше нет, а выжившие стекловары против нас не пойдут. А вот Сосна готова пойти против них – и тогда стекловары потеряют последний шанс выжить. У меня есть дела поважнее убийства деревьев.

Я заглянул на кухню и в несколько мастерских, а обнаружил Сосну в Доме Собраний. Все двери были зафиксированы в открытом состоянии.

«Я рад возможности с тобой поговорить», – уже объявил ствол Стивленда, когда я вошел.

Видимо, это было адресовано Сосне. Она оторвалась от свода законов.

– Не закрывай двери, – потребовала она у меня. – Я не желаю, чтобы Стивленд ввел в воздух что-то, чтобы мной управлять. Только комитет может проголосовать за отстранения модератора, так? Но модераторов выбирают голосованием. За них голосуем мы все. Почему нельзя его отстранить общим голосованием? Ведь в случае с Верой было именно так, правильно?

Я сел за стол напротив нее. Отнять у нее необходимость сражаться – так сказал Стивленд. Нет, отнять надо способность, вот так. Я не знал, с чего начать, но сейчас как раз подходящий момент – и не тот момент, когда можно поддаваться усталости или отвлекаться.

– Мы все способны считать, – ответил я ей. – Комитет поддерживает Стивленда и стекловаров. И большинство граждан также их поддерживает. Ты проиграла бы при голосовании.

– При небольшом перевесе голосов, – заявила она, после чего повернулась к Стивленду: – Ты ведь именно этого хочешь, да? Ты побеждаешь, мы все проигрываем. Ты остаешься властвовать.

«Я не хочу с тобой сражаться, – ответил он. – Я прощаю тебе то, что ты позволила Люсиль умереть».

Она густо покраснела и открыла рот, ощерив зубы и готовясь бурно протестовать.

Я не дал ей такой возможности. Первое правило спора – это сделать спор своим.

– Нет, Стивленд, ты ее не простишь.

«Ты не можешь мне указывать».

– Я могу тебе указывать, что тебе следует делать. Во-первых, прощение – это не настолько просто. А во-вторых, она прощения не ищет.

– Оно мне не нужно! – бросила она.