Рэдди открыл глаза и некоторое время изучал её лицо, черты которого, казалось, навечно застывали, вновь подчиняясь далёкой воле Галаксианина.

— Да. Меня пугает тот свет, что из года в год всё ярче разгорается в глазах людей. Меня пугает тот путь, по которому нас ведёт Совет. Меня пугает моя роль во всём этом. Я — всего лишь Кандидат, но мне доступно то, чему не понять ни десантнику Капитану Ковальскому, ни Гостю Сержанту, ни маленькому мальчику Рэдди. Этот огонь в глазах перевернёт Галактику с ног на голову, он поведёт нас к обществу, которое обречено быть беспримерно сильным, но и необычайно жёстким, даже жестоким. Это общество будет дарить силу, но оно будет дарить и страдание. Нужны ли мы будем… там?

Оля вдруг подалась вперёд и погладила его тыльной стороной ладони по щеке.

— А ты не так сильно изменился, как мне казалось, Рэдди. Ты всё так же любишь людей и ценишь их. Всё-таки твоя жизнь была… правильной.

Рэдди с благодарностью принял ласку, неловко подавшись в её сторону.

— И несмотря ни на что, Оля, ты прибыла сюда, согласившись участвовать во всём этом.

— Оля никуда не «прибывала», она возникла прямо здесь, в этой комнате, для встречи с тобой. Пойми, меня прежней, как и тебя прежнего, уже нет во Вселенной.

Он дёрнулся, как от удара. Она тут же убрала руку за спину, словно испугалась.

— Всё равно. Пусть так. Но ты же… ты видела огонь, что горит в машине, которую здесь называют Т-Робот?

— Да, я видела. Я понимаю, о чём ты говоришь.

— И что ты в этом всём видишь?

— Я знаю, что видишь ты. Видишь новый Клин. Если хочешь, самого Симаха Нуари. Они пошли по своей дороге до самого конца и не просчитались.

Рэдди почувствовал, как у него опускаются руки.

— Но… но…

— Зря ты так думаешь. Ни Совет, ни Первый, ни Галаксианин, никто не желает сотворить из Галактики Сайриус новое Большое Гнездо. То, что ты видишь, не столь фатально. Однако Третья Эпоха и правда на этом завершается. Человечество переросло сотворённый им же земной рай. Поговори с Первым. Он сможет объяснить лучше меня, он в куда большей степени за свои тысячелетия остался человеком, чем все мы, ему не нужно ни у кого спрашивать разрешения, чтобы оставаться чуточку человеком.

Боль, долгожданная боль, наконец, проснулась в его сердце, сдавив дыхание, пронзив всё тело. Он смог проснуться! Он смог отогреться от жуткой стужи безмерного океана этого, в которое так неосторожно погружался всю свою жизнь. Он жил! Осознание этого воспламеняло нервные окончания, даря радость боли.

Хриплое дыхание рванулось из него вон, бешено забилось сердце. Он мог уже не только говорить, он мог кричать, надрывно и яростно. Кричать, чтобы выразить свою боль этому миру.

— Оля, я боюсь не перемен, милая, но я боюсь того, что они сделают с человеком!!! Позади три Эпохи, но всё это время Совет не смел жертвовать людскими чаяниями во имя прогресса и выживания, человечество достойно лучшей участи! Я не хочу, чтобы всё вокруг стало руинами былого счастья, какими стали мы с тобой, человек не может стать маской для существа, ему чуждого!..

Оля повела плечами, отчего по тяжёлой ткани пробежала лёгкая переливающаяся волна.

— Ты же участвовал в решении, тебя для этого ввели в Гетерин.

Повисла на секунду тишина. Он уже чувствовал, как его покидает ярость.

— Ты, Рэдди, просто ещё чересчур человек. Ты не должен судить то, что ещё не до конца осознано.

Ещё пауза.

— Скажи мне, какой он, Совет. Поделись сокровенным, и тебе будет легче сделать свой выбор.

Он повёл головой, словно пытаясь отделаться от этой неприятной мысли.

— Оля, Оля, ты тоже меня готовишь…

— Я, в данном случае, лишь твоё собственное отражение, облечённое в хрупкую человеческую оболочку. Настоящая я умерла давным-давно. Ты же бьёшься о стену собственного непонимания всего происходящего. Сознайся, ужели моё присутствие способно породить в прежнем Рэдди подобные эмоции? Я была способна на это?

Он задумался на секунду, пытаясь вновь и вновь унять поток мыслей, несущийся у него в голове. Или уже не совсем там?

— Да, я понимаю. И да, я участвовал в принятии решения. Я осознаю это и несу за это ответственность.

Голос, его прежний голос, вдруг снова отчего-то обретший способность отражать эмоции, дрожал, звенел металлом. Будто Рэдди бичевал сам себя этими жестокими словами.

Оля, почти неподвижно стоявшая подле него всё это время, отчётливо вздрогнула. Ледяная статуя с лицом ребёнка и женской фигурой вдруг пошатнулась и схватилась за него в тщетной попытке устоять. Две горячих ладони вновь встретились.