– А я жду тебя, Надюша.

– Это ты, дядя Егор?

– Да, Надюша. Пойдем к нам. Что тебе сидеть в пустой избе-то! Пошли, пошли, - он ласково обнял ее за плечи...

– Ох, дядя Егор!
– Надя опустила на его плечо голову, и вдруг те обида и боль, что сдерживала она, прорвались, и обильные слезы хлынули из ее глаз, как теплый дождь после сильной затяжной грозы.

– Дядя Егор! Дядя! За что же это?.. За что?
– произносила она, по-детски всхлипывая.

– Ничего, дитя мое... Ничего... Все обойдется, все обойдется.

30

На другой день поутру Стогов и Песцов ехали в телеге до переправы. Они полулежали на охапке свежескошенной травы, еще влажной от утренней росы, и молчали, погруженные в свои думы.

Песцов думал все о том, как провалился на собрании. Ему вспоминалось скуластое, большеротое лицо Бутусова, его манерная учтивость и его обдуманная речь и то, как умело апеллировал он к собранию, вызывая подозрительность к Песцову. Вспомнилось и то, как устроил он переполох... И хохочущий зал. И взбешенного Стогова. А Надя? Каково ей теперь? Вчера, выходя из правления, он мельком встретился с ней взглядом. Это не взгляд, а немой крик!

Сразу после собрания он забрал свои вещи от Волгиных и отнес в конюшню, уложил их в телегу Лубникова. И всю ночь просидел у Надиного крыльца, но так и не дождался ее.

Стогов ночевал у Семакова. После собрания Волгин как-то скис, позеленел, всю ночь, говорят, пил, а утром и провожать не пришел. Сказали, что слег... Кого же теперь посылать председателем? Стогов перебирал в памяти возможных кандидатов. Семаков напрашивался... Он и предан, и свят, как говорится, да невежда. Его и парторгом-то нельзя больше рекомендовать. Селину тоже нельзя. Она одной веревкой с Песцовым связана. Та же анархия... Этот, поди, одумался после вчерашней бани-то. И все-таки на самостоятельную работу его опасно пускать. По крайней мере, выждать надо. И в райкоме держать после вчерашнего провала негоже.

В передке сидел Лубников, избочась и низко свесив ноги. Носком правой ноги он доставал до чеки и от нечего делать расшатывал ее. Он несколько раз пытался заговорить со своими седоками, но они не отзывались, и Лубников решил, что надо подобрать подходящую тему, такую, чтоб захватила.

А утро было тихое. Еще неяркое солнце грело мягко, словно обнимало. Легкий ветерок чуть трогал на луговинах пеструю, в июльских цветах траву, и она мельтешила в глазах, как речная толчея. Но отдельные, разбросанные там и тут деревья стояли неподвижно, окутанные белесой влажной дымкой, будто у каждого из них были причины хмуриться и быть недовольными.

Наконец Стогов не выдержал и спросил сердито:

– Ну как, Матвей, протрезвел?

– Я-то что?.. Это у вас теперь голова кружится от победы, как с похмелья.

– Упрекаешь, что не рекомендовал?

– Хвалю... По крайней мере, наши с вами карты теперь открыты.

– Глубоко же в тебе засело упорство.

– Говорите уж откровеннее - заблуждение.

– А что ж, и скажу... Ну с этой любовью еще понятно - лукавый попутал. А с землей что ты выдумал? С планом?.. С колхозом? Разогнать бригады... Хозяйчиков плодить. Инстинкты частнособственнические! Мы их тридцать лет корчуем, а ты насаждать решил. Да ты в себе ли?

– Какие там инстинкты. Один Никитин стоит больше всех этих бездельников из правления... Они только хлеб дармовой жуют и чирикают, как воробьи, громче всех. Вот кого мы расплодили - воробьев!

– Матвей, не туда гонишь... Одумайся.

– А я думаю...

"Да, я слишком много говорил и мало делал, - думал Песцов.
– Но таким, как Стогов, слова что горох. На нем панцирь! Мы поговорим - да в сторону... Только подразним их. А они прут напролом, как слоны. И чем дальше, тем больше наглеют. Нельзя уступать им ни вершка".

И вдруг он понял, что должен теперь, сейчас же, решиться на что-то важное, сделать это... Иначе вся его жизнь потеряет смысл.

– Кажись, агрономша?
– воскликнул Лубников, натягивая вожжи.
– Откуда ее вынесло? Да стой, дьявол!
– выругался он на гнедого мерина.

Мерин зафыркал, замотал хвостом и остановился. На обочине дороги, опираясь на велосипед, в розовой кофточке стояла Надя.

– Здравствуйте! А я на овсы ездила, - сказала она неестественно громким голосом.
– Уезжаете?

– Да вот, уезжаем, - ответил Стогов.

– На овсы?
– удивленно переспросил Лубников.
– Да ить овсы-то лежат в трех верстах отсюда. За Солдатовым ключом.

Песцов привстал на локте и ткнул в спину Лубникова. Он заметил, что зеркала на руле Надиного велосипеда не было. "Совсем как девчонка", подумал он. Ему хотелось как-то подбодрить ее, и он сказал подвернувшуюся фразу:

– Все в порядке, Надюша.

– Все будет как надо, - добавил Стогов и приветливо кивнул ей.