Ее выворачивало наизнанку и било крупной дрожью. Принц расположился на стуле и держал ее волосы, пока Сапфир, укутанная в покрывало, сгибалась над нужником.

Под утро ее агония прекратилась. Принц не стал звать Элию и просить искупать обессиленную жену. Гронидел сам помог ей принять ванну, затем отнес в спальню и уложил спать.

Кутаясь в одеяло и все еще слабо соображая (иначе не позволила бы ему намыливать себе грудь и причинное место), она сладко зевнула и прошептала:

– Ты такой милый!

Уж чего не ожидал Гронидел, так это тепла, которое разлилось в его груди от этих слов. Он ласково улыбнулся (хотя и сам этого не заметил) и, чувствуя себя настоящим принцем на белом коне, спасшем прекрасную принцессу от гибели, улегся рядом с Сапфир на кровать.

«Жаль, что это от яда ее так сладко несло», – промелькнула мысль в голове и быстро растворилась в темноте сознания.

«И озарится небо мириадами звезд. И станет в ночи светло как днем. Снизу вверх вы будете смотреть на жителей других миров, пока не поймете, что именно так и выглядит конец света».

– Мамочки! – воскликнула Сапфир, и Гронидел открыл глаза. – Мне это не приснилось?

Принцесса лежала рядом, высунув нос из-под одеяла, и смотрела на него.

– Приснилось. – Он искренне улыбнулся ей, желая утешить.

– Врешь!

– Спи, еще рано.

– Боги! – простонала она, заливаясь краской стыда и пряча лицо в ладонях. – Прости меня! Это ужасно! Я ужасна!

– Ты прекрасна, а ужасным был яд. И вообще я сплю.

Он повернулся на спину и закрыл глаза. Ведьма странным образом притихла. Ах да, он назвал ее «прекрасной». Наверное, она это переваривает и думает, какую колкость придумать в ответ.

Молчание затянулось, и Гронидел открыл глаза. Повернул голову. Сапфир по-прежнему смотрела на него, закрывая пол-лица одеялом. И ведь под ним она совершенно нагая! Он точно это знал, потому что сам укладывал ее спать.

– Меня отравили? – спросила она.

– Да.

– А зальтийская настойка – это противоядие?

– Угу.

– И кто пожелал мне смерти? – прошептала Сапфир.

Гронидел нахмурил брови, решая, что ей сказать, а о чем промолчать.

– Подарок явно от королевы Ошони. Я попрошу тебя не трогать никакие из своих вещей. Даже не прикасайся к ним.

– Ядом могли пропитать ткань? – сообразила Ведьма.

– Да.

– И как ты поймешь, какие из вещей отравлены?

– Никак не пойму. Придется все сжечь.

Сапфир села, кутаясь в одеяло:

– Ты собрался сжечь все мои платья, шарфы, платки, пояса, исподнее…

– Абсолютно все! – перебил он перечисления.

– Не позволю!

Гронидел хмыкнул:

– Желаешь проверить, ядовиты они или нет, на ком-нибудь из слуг?

– Не говори ерунды! – возмутилась она и легла. – Ни одна вещь не стоит человеческой жизни.

Гронидел от такого умозаключения приподнял брови. Искатели золотых жил наверняка с мнением принцессы не согласились бы. Да и сам он не раз видел, как богатые деры в трактирах отдавали свои угощения на пробу кому-нибудь из слуг. Но принцу импонировала гуманность Сапфир. И хотя вряд ли принцесса понимала значения слов «импонировать» и «гуманность», ее ценности были ему близки.

– Забавно, если ты все же передумаешь и начнешь сражаться со мной за каждое платье. – Он улыбнулся. – Только не применяй меч, который я для тебя заказал. Не желаю быть разрубленным пополам своим же подарком.

Она снова села, но на этот раз уставилась на меч, стоящий у стены. Гронидел видел, как Сапфир боролась с желанием подойти и рассмотреть его, но под одеялом на ней ничего не было, и принцесса не осмеливалась встать, даже замотавшись в него.

Ведьма откинулась на подушку и спряталась под одеялом с головой.

– Я распоряжусь, чтобы Элия принесла тебе чистые вещи, – продолжил говорить Гронидел. – Обещаю, что безнаказанным твое отравление не останется. И пусть дотянуться до Марьям Ошони мои руки не могут, но я приложу все усилия, чтобы найти того, кто выполнил ее задание, и покарать.

Сапфир высунула лицо и прошептала:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – сипло ответил он.

Они лежали в тишине и молча смотрели друг на друга. Ее яркие горящие глаза в его насыщенно синие.

Долго. Тягуче. Нежно. Так бы Гронидел целовал ее тонкие губы и бесстыже наслаждался вкусом ее греховного рта. Он знал, что Ведьма сладкая, как патока. И терпкая, как настойка из вельбруса. Дурман, которым она пленит его тело, не смыть холодной водой. Он доводит до изнеможения. До фантазий, в которых целомудрие и разврат не избегают друг друга, а ритмично скрепляются брачными узами.