– Я не проститутка и не подстилка!

– Да? – Борис скорее решил поиздеваться, чем удивился по-настоящему. – А тебе твои новые подружки не говорили, что они на каждом диване ноги раздвигают по первому же требованию?

Катя молчала.

– Не говорили, значит…

Царева стояла, скрестив руки на груди. В какой-то момент ей показалось, что сопротивление бесполезно: это и пытался внушить ей своим циничным тоном Борис… Не выбраться ей из кладовки! Хоть криком кричи, никто не услышит.

Саватеев молчание Катерины понял по-своему.

– Вот так-то лучше. – Он глумливо ухмыльнулся… Никто еще от него не уходил. Никто из тех, на кого он положил глаз. Строптивая девчонка, ну да ничего: не таких скручивал! Куда ей деться?

Привычным движением Саватеев расстегнул молнию на брюках. На Катю он не смотрел. И напрасно…

На стеллаже, возле большого рулона с подкладкой, лежали большие портновские ножницы. Варвара обычно отрезала ими куски ткани. Да так и оставила ножницы лежать на виду – кому они здесь могли понадобиться? Катя заметила их несколько секунд назад, потому и притихла. Пока Саватеев возился с брюками, она сделала почти незаметное движение – и ножницы оказались у нее в руках.

Когда Борис поднял взгляд, он увидел, что на него направлены два острых конца ножниц. Он поначалу просто не поверил своим глазам:

– Ты что, сдурела?

– А ты?

Катя, нарочито небрежно щелкая хорошо отточенными концами ножниц, тем не менее крепко держала их в руках. И выглядело это достаточно угрожающе: у Варвары все содержалось в идеальном порядке – это у кого-то ножницы могли с трудом открываться и зажевывать ткань; с кладовщицей такое не проходило, всю плешь точильщику проест, если всучит ей негодный инструмент…

– Ими же убить можно! Соображаешь, что делаешь?

– Соображаю.

Нижнее кольцо портновских ножниц, в которое можно было сразу продеть четыре пальца, было нацелено точно на Саватеева.

– Положи на место! – заорал он и сделал шаг в ее сторону.

– Подойдешь – пожалеешь! – Недобрый взгляд Кати уперся в Саватеева.

– Охренела девка… – Борис не знал, что теперь делать. Впервые он столкнулся с таким активным сопротивлением. – Ладно, пошутила, и будет.

– Открой дверь.

– Ну открою, открою, – заюлил он. – Только как в таком виде пойдешь? Посмотри на себя!

– Не твоя забота.

Борис сделал вид, что полез в карман за ключом. Катя не сводила с него глаз. Он медленно стал вытаскивать руку.

– Катюша… – начал он. И вдруг метнулся к ней.

Царева, словно только этого и ждала, взмахнула ножницами.

– А-а, сука! – заорал Борис.

От боли он волчком закрутился на месте и рухнул на пол: Катя тупым концом огромных портновских ножниц сильно ударила его по кисти.

– Ты руку мне сломала, гадина! – вопил он, продолжая корчиться на полу от боли.

Катя невозмутимо смотрела на него.

– Ключ давай! – потребовала она.

– На, подавись!

В этот момент в дверь постучали.

– Откройте, – раздался знакомый женский голос.

Катя, брезгливо обойдя Бориса, кинулась к двери.

Саватеев, лежа на полу, силился подняться, опираясь на неповрежденную руку.

– Сука! – Он время от времени осторожно трогал прямо на глазах разбухавшую ушибленную кисть. – Ты у меня попомнишь… Я тебя…

Катя справилась с тугим замком и распахнула дверь. На пороге стояла Мария Алексеевна, ручница второй бригады по пошиву легкого платья, в которой раньше работала Катя. Она приходилась двоюродной сестрой Нине Ивановне Пономаревой, а Борису Саватееву – двоюродной теткой.

– Что такое?

При виде растерзанной Кати и стонущего Бориса Мария Алексеевна остолбенела.

– Негодяй, ты что наделал! – Она, придя в себя, накинулась на племянника.

Тот с трудом поднялся с пола и попытался прошмыгнуть к выходу мимо тучной женщины.

– Пустите…

– Ах ты, мерзавец!.. – Мария Алексеевна сгребла парня за шиворот и залепила ему пощечину.

– Вы чего?! – заорал он и попытался вырваться.

– Ничего! – Она отшвырнула его в сторону. – Говнюк!

– Она руку мне сломала…

– Лучше бы она тебе яйца оторвала вместе со всем хозяйством!.. – И Мария Алексеевна грубо выругалась.

– Да-а, – заныл Саватеев, не на шутку испугавшись разъяренной тетки, – вы всегда меня ненавидели!

– А за что тебя любить-то? – изумилась женщина. – Такое дерьмо выросло. Говорила я Нинке…