– Ты это… не реви… – пробормотал Нечай, встал и подошел поближе. Интересно, можно ли до них дотрагиваться? А впрочем, какая разница… Он накрыл рукой плечи мальчика – хрупкие, острые – и почувствовал, как сквозь рубаху из его ладони уходит тепло. Как в камень. Ероша всхлипнул, втягивая в себя воздух, и вздрогнул от беззвучного рыдания. Нечай сел рядом с ним и притянул холодное тельце к своему боку.

– Ну? Чего ревешь? – он погладил ребенка по голове.

Тот вдруг вскинулся, обхватил Нечая за шею, прижался лицом к его полушубку и разрыдался в голос.

– Ну что ты? Ты говори, говори, я что-нибудь придумаю… – шепнул ему Нечай, – я найду, у кого спросить, слышишь?

– Ты хороший, – сквозь слезы пробормотал Ероша, – ты Волоса поставил… Но он все равно не приходит… Только ты не ходи ночью в лес… А то… Не ходи, слышишь?

Он снова затрясся и прижался к Нечаю еще тесней. Его руки обжигали шею морозом, словно к коже прижали кусочки льда. Нечай погладил его по спине – худенькой, с выпирающими позвонками. Ребенок. Просто ребенок…

– Мы просто играли… Мы ничего такого не хотели… Мы просто играли… – всхлипывал он.

– Ты говори, говори…

– Мы играли, мы и летом так играли. Идет человек ночью, можно его подкараулить и попугать немножко. Не страшно совсем. Ну, ухнуть там… Или выпью крикнуть… В первый раз это около усадьбы было. Мы подкрались, а потом…

– Не реви. Рассказывай, – Нечай ободряюще похлопал мальчика по спине.

– Со мной что-то стало… Я не знаю, что… Злость такая… Я рычал… Руки стали странные, как железные. Вот так, смотри… – Ероша показал напряженную, неестественно вывернутую кисть, – мне так и не сделать.

Он отнял от Нечая вторую руку и попытался сложить пальцы: указательный и средний вместе, безымянный и мизинец оттопырены в сторону, а большой завернут назад.

– Вот так примерно, только большой еще дальше, как у куриц… И ногти вытянулись. И зубы еще. И есть хочется, просто жуть как! Крови хочется живой. Аж зубы стучат, как хочется… Мы же много никогда не ели, нам не надо. Травинку там сжевать, цветок облизать. Ягодку можно или орешек… И на целую ночь хватает.

– А потом что было?

– А потом я и не помню даже. Злость такая… Наши все прибежали, тоже такие же, у всех клыки, смотреть страшно… Растащили мы это тело на кусочки, наелись… А как наелись, так в себя пришли: все в крови, человек этот лежит обглоданный… Мы испугались и убежали. Это из усадьбы был человек, мы его часто видели, он за лошадьми ходил. Рубашки потом стирали. Мы ж беленькие должны быть, чистые…

– Почему беленькие?

– Не знаю. Так дед болотный говорил. Хочется так…

– А дальше что? – поторопил Нечай, чтоб мальчик снова не начал плакать.

– Мы потом как ни выходим в лес, так людей ищем. И не хотим, а тянет само… Уже и есть не хочется, а просто… Кровь горячую хочется… Мы пробовали не выходить, но все равно пошли – мочи нету терпеть. Сначала играем, играем, а потом… Вот у бани с тобой играли, ничего же страшного! Но мы тебя тогда уже с Грушей видели, она нам про тебя говорила. Мы видели, как ты ее поймал, когда она со стенки прыгнула.

– Так вы что же, своих не трогаете?

– Не, не знаю… Грушу вот не трогаем, с ней нормально. Она тоже хорошая. А с тобой… Сначала весело, а потом все равно хочется… Мы тогда убегаем и кого-нибудь другого ищем. Вот у бани дядька нам тот подвернулся, большущий, пьяный. А в последний раз в лесу мы долго за тобой шли, а потом не выдержали – показались. Если бы ты не убежал, мы могли и не удержаться. Мы тогда другого дядьку нашли, тут, на болоте. Он с волками разговаривал.

Рука, лежащая на плече Ероши, занемела и заныла, но Нечай не посмел ее убрать.

– А почему вы на тропинке у идола меня не тронули?

– А там все по-другому. Там с нами ничего не случается. Пока Волос в земле лежал, только рядом с ним, совсем близко ничего не было. Мы иногда туда бежали, если успевали, конечно. Но всю ночь там тяжело же стоять… А когда ты его поставил и очистил, сразу стало лучше, дальше. Мы там теперь играем, стараемся не уходить. Но бывает же иногда: выбежишь за круг, и сразу хочется… И к бане надо ходить иногда.

– Волос?

– Да, Волос. Так его дед болотный называл. Я думаю, Волос за нами придет. Он один на зиму тут остается и не спит, и он за нами придет. Мы все ждем, ждем…

– А к бане зачем ходить?

– Дед болотный говорил, что нам люди должны там поесть оставлять. Мы думали, если нас там покормят, то мы уснем. Не обязательно, конечно, но я так думаю. Или не уснем, но нападать не будем… Не знаю. Дед болотный рассказывал, что раньше нас там два раза в год кормили. Осенью, перед сном, и весной, когда мы просыпаемся. Мы весной просыпаемся, и очень есть хочется. И осенью тоже. Трава сухая, ягоды кончились… А мох сосать – так он невкусный. Болотный дед говорил, что нам обязательно надо спать зимой. На людей ругался, что забыли все… Не из-за еды, конечно, а просто… Ну, что они нас помнят, любят…