Многие калмыки, поняв, что в Сибири стало плохо, двинулись на запад, туда, откуда пришли «урусы», как они сказали: «на переговоры с русским ханом, чтобы попроситься под его руку». Они были радостно приняты Василием Шуйским, который решил заменить «добропорядочными» калмыками ногайцев и разрешил кочевать от Яика до Волги. Те тоже обрадовались такой щедрости и переехали из Сибири полностью. Всеми своими сороками тысячами «кибиток». Если что — кибитка — это передвижной дом калмыков, в котором обычно имелось — кроме женщин и детей — два-три воина.

Хо-Урлюк — правитель Калмыцкого ханства, как назвали новое образование при царском дворе, с тысяча шестьсот тридцать третьего года уверенно властвовал над всем пространством бывшей Ногайской Орды. Сейчас он оставил на завоёванной земле своего сына вместе с большей частью торгутов, а сам пытался завоевать Северный Кавказ и «навести шороху» на Волге, где и «входили в боевое соприкосновение» с ним наши казаки.

Как я понимал, Хо-Урлюк пришёл на Волгу покарать тех калмыков, которые перешли под руку русского царя, и в этом заключалась некоторая сложность в решении «калмыкского вопроса». Определить, мирный это калмык, или «злой», не имелось возможности, поэтому их всех переселяли в Персию. Дело в том, что всекх калмыков предупредили о военных действиях с Хо-Улрюком, и попросили переехать за Волгу. Поэтому всех, кто не послушался, казаки продали на рынках Дербента.

Из истории я помнил, что «мирные» калмыки и в девятнадцатом веке совершали набеги на русские поселения и продавали русских персам и индусам, которым, почему-то, нравились рабы из России. Поэтому у меня к ним не было никакой жалости. Да и время теперь было такое. Человеку с моральным кодексом строителя коммунизма в душе, здесь не имелось места.

И к купцам у меня не имелось жалости. Ни к каким. Ни к русским, ни к иноземным. Все, кто мне встречался, были алчными и жестокосердными. Это я говорю про Московских, Новгородских, Тверских, Ярославльских… Особенно про Московских. Торгаш — это такое «чёртово» племя, что они похожи один на другого, как близнецы и братья. Да и сами они не гнушались промышлять грабежами. А потому, грабили Тимохины казаки их на Волге без всякой жалости.

Иностранцев, как я уже говорил, было в Москве и по всем крупным городам так много, что на улицах можно было постоянно слышать иностранную речь. Я проехал до Твери, был в Рязани и Казани и везде встречал иностранцев: англичан, голландцев, датчан, шведов, поляков, германцев и даже итальянцев с испанцами. Всем нужна была чёрная икра, пшеница, пушнина, ревень.

Основные поставки икры шли из Астрахани. Причём в Астрахань она привозилась и русским добытчиками вроде Гурьевых, и армянскими купцами. Но торговать икрой с иностранцами имела право только казна. Ты можешь привезти икру хоть до Архангельска, но продать голландцу права не имел.

А казне было выгодно торговать крупным оптом. Вот она и торговала, устраивая, что-то вроде формальных тендеров. И чаще всего казна продавала икру ещё в Астрахани но особо доверенные государевы купцы доставляли икру в Нижний Новгород, где не прессованная икра отправлялась на внутренний рынок, а прессованная (паюсная) отправлялась в Ярославль, а от туда на экспорт.

Икряной экспорт мне казался очень заманчивым предприятием, но, как к нему подобраться, у меня мыслей не было. Сильно не хотелось грабить царские караваны. Не пришло ещё это время.

Да и придёт ли такое время? Лично я не хотел вступать в конфликт с властью, но всякое в этом мире случается. Человек — раб обстоятельств. Теперь я уже имею хоть и не великий, но авторитет среди некоторого количества казаков. Но сколько таких же как и я атаманов подрастает? У Степана Разина было более десятка автономных отрядов, которыми своевольно управляли выборные атаманы. Да на Дону оставались те, кто не примкнул к бунту. Всегда найдётся тот, кто захочет оспорить лидерство и занять главенствующее место. Тем более в казачьей вольнице. И вот тогда, как «общество» решит, так и делать придётся. Не убивать же мне всех самых буйных, или тех, кто на меня дурное слово сказал сейчас?! Тут ключевое слово «всех», хе-хе…

Купец Никитников у меня в избе не умер. Он сгинул примерно через год по дороге в Ярославль. Второй по размерам и первый по торговым оборотам город привлекал меня и раньше, а тут, после разговора с Никитниковым, у меня засвербело желание поставить там контору. Мы выехали в Ярославль после ледохода, с которым мы отправили свои первые струги с пушниной и моим первым «пчелиным товаром». Его было не много, но он был именно мой.

Десять ульев с двенадцатью рамками в каждом давали в сезон по шестьсот килограммов за одну выкачку, а выкачивали мы мёд семь раз. То есть в Астрахань ехало почти пять тонн отличного мёда. Только во время цветения гречихи мы собирали больше двух тонн мёда. Потом в июле начинала цвести липа. Это ещё две тонны мёда. Много вокруг было липы и, причём, всё старые деревья, вековые, в два-три обхвата.

Так вот, отправив караван из двадцати стругов в Астрахань, мы поехали в Ярославль. Дорога была так себе, хоть уже кое-где немного подсохшая. По дороге чередой двигались обозы. Мы ехали конно, весело, с посвистом, и с пересадками, а потому дорогу до Ярославля осилили за двое суток.

Город поразил, в первую очередь, людьми. Очень немного их бродило по улицам, а те, которые бродили, выглядели не бедно. Даже те, кто вёз в телегах, запряжённых в гужевые «движетели» (быков, лошадей или коз), или ручных тележках такую-то продукцию.