— Что?! Убил охранника? Сбежал? Убил? Кого ты убил?

Я спокойно пожал плечами.

— Того, кто стоял в секретном дозоре на переволоке.

Я смотрел на Тимофея с прищуром, ожидая его реакции и она грянула. Тимофей вдруг так «заржал», что кони, стоящие на берегу, шарахнулись в стороны и казаки, держащие их в поводу, едва не попадали.

— Ха-ха! А-ха-ха! О-хо-хо! У-хо-хо! — на разные лады хохотал Тимофей. — Стёпка убил ногайца! О-хо-хо! У-хо-хо! А-ха-ха!.

Атаман сгибался почти до самой земли, оперев руки в колени. Его словно рвало хохотом и потом он закашлялся и его, действительно, вырвало брагой.

— О-хо-хо! — стонал уже тише атаман, отплёвываясь и вытирая слёзы и жёлтую слюну. Наконец он вымученно выдохнул, вдохнул и снова выдохнул.

— О-о-о-х, уморил, — устало простонал он. — Значит, это ты кашу заварил в стойбище? Да-а-а… А ведь ногайцы поймут, кто это сделал.

— Может быть поймут, а может быть и нет. Но, разве кто докажет, что это я? Я убежал и всё. Никто не видел, как и когда. Скажем, когда был шум и крики, я испугался и убежал.

— Да, ну их! — махнул атаман рукой. — Убежал — значит молодец! Значит и впрямь — вырос уже. Убил — значит воин! Джигит! Фрол! Достань тот кинжал, что остался от матери его. Как раз ему станется!

Фрол забрался в струг и вскоре сошёл с него с тряпицей, которую передал отцу. Тимофей предал тряпицу Стёпке.

— Не урони в воду смотри! — предупредил отец. — Помнишь мать-то свою?

Я задумался, а Стёпка покрутив головой, взял шёлковую шаль с чем-то твёрдым внутри. От шали приятно и сильно пахло чем-то сладко-пряным.

— На берегу разверни! Или, ступай! — сказал Тимофей. — Пошли, ребята!

Стёпка, выйдя на берег, развернул шаль и ахнул, а я увидел богато украшенные рубинами ножны узкого кривого кинжала с длинной, загнутой в обратную сторону рукоятью. Стёпка прямо так, не вынимая его из ножен взялся за рукоять и приподнял ближе к лицу. Рубины сияли на закатном солнце каплями крови и у меня в глазах помутнело и голова, от кроваво-красных всполохов, закружилась.

— Эк, как сияют, — с некоторым, как мне показалось, сожалением в голосе произнёс Фрол.

— Ладно, пошли, — грубо скомандовал Тимофей. — Развезли тут тягомотину, словно бабы, мамки. Скоро смеркаться будет, а нам сигнал подавать. Кто его во тьме увидит?

— Ничто… Высоко ещё солнце, — успокоил Иван.

— Этот ещё разговорился! — всплеснул руками Тимофей. — батьку правит! Я вот вам выдам нагайки. Всем троим! Когда вернёмся!

Казаки вскочили на коней, а я на свою Муську, радостно встретившую меня, словно родного жеребёнка. По сравнению с аргамаками годовалая Муська выглядела словно пони, но она была настоящей лошадью ногайской породы, как и все другие казачьи кони. Очень удобные, между прочим, кони в перевозке их на стругах. Они сбивались гуртом и стояли на нижней палубе, как монолит.

Воевода встретил нас, стоя на «золотом крыльце». Сильно удивившись, увидев меня в богатом наряде и с торчащей из под кушака рукоятью кинжала, обнесённой россыпью мелких рубинов, он сделал непроизвольное движение ко мне, словно хотел разглядеть кинжал ближе. Однако воевода сделал вид, что просто шагнул навстречу гостям и сделал приглашающий жест руками.

— Он, точно, что-то от нас хочет, — подумал я, убеждаясь в своём наблюдении за мимикой князя. — Что-то он задумал…

— Я князь Горчаков Василий Андреевич, здешний воевода, — просто сказал князь.

— А боярин воевода Гагарин Иван Семёнович, здоров ли? — спросил атаман.

— Здоров-здоров, дай Бог. Может быть уже к Казани подплывает. Я как десятину назад у него воеводство принял. Кхе! Да, вы проходите!

— Нам, воевода, сигнал подать надо. Дозволь, мой Ивашка на башню сходит и помашет платком? Бо, палить начнут наши струги, без сигнала-то.

— Сигнал? — не удивился, а спросил воевода. — Пусть помашет. Распорядись, Фёдор Иванович, да проводи.

Сотник недовольно скривился и пошёл с крыльца, ведя за собой казака.

— Пока его нет, скажу, — вдруг тихо но внятно проговорил воевода. — Мне верные люди нужны на Волге, с которыми можно дела разбойные делать.

— О, как! — удивился Тимофей. — Зело разбойные?

— Зело богатые, — сказал воевода, поглядывая куда-то в сторону.

— Значит — зело разбойные. Почему к нам обратился?

— А к кому ещё? Ты — первый.

Он вдруг хмыкнул.

— Стёпка твой мне подсказал, что твоя фамилия переводится, как первый. Да и показал он, что с тобой можно дело иметь. Коль такого крутого казака вырастил, то сам ещё круче. А мне именно такие и нужны. Много тут ходят таких, что и побить не грех. Голландцы всякие, англичане.

— А царь? — хмыкнув спросил атаман.

— Не царь… Боярин Морозов с ними ладит. Ему денежки от голландцев идут. Вот и его казну тоже облегчить не грех.

— Голландские гости с пушками ходят…

— Так и у тебя пушки имеются. Или страшишься?

Атаман помолчал.

— Кто не страшиться, тот дурак, — сказал Тимофей. — Я поворую голландцев, а ты меня побьёшь за то.

— А ты воруй так, чтобы никто на тебя не сказал.

— Да, как такое возможно? — удивился атаман.

— Не оставляй следов, — пожал плечами Горчаков.