— Рада за тебя, — киваю и прячу глаза.

— Вообще-то я тебе кое-что сказать хотел… — Сид пропускает мой сарказм мимо ушей. — В общем… бабка моя недавно в мир иной отошла. Попечителем теперь будет тетка… Но она далеко отсюда живет. Так что я уезжаю. Завтра.

Его слова оставляют в душе ожог. Я подтягиваю колени к подбородку и заключаю их в кольцо тонких слабых, вечно таких слабых рук.

— А котят твоих кто же подкармливать будет? — спрашиваю, глотая горький ком. Двоится в глазах.

— Котят я в добрые руки пристраиваю. Сиду уже организовал будущее, а вот с Рыжей беда… Не хочу ее здесь оставлять, но придется.

Уезжает? И он тоже бросает?..

Чувство давней черной обиды, которое он одним своим присутствием подхлестнул, сейчас, кажется, сожжет меня дотла. За несостоявшуюся попытку поцелуя я готова его уничтожить. А он еще и каким-то отъездом пугает. Куда ты денешься с подводной лодки, мелкий?

— Вот и отлично. Вали! — выкрикиваю. Не знаю, кому делаю хуже этими воплями, но лично мне больно, так больно, что тормоза слетают. — И дорогу сюда забудь! Понял?

Сид разглядывает меня во все глаза, обжигая мое полуживое сердце, будто приложил к нему сухой лед. Блаженная улыбка с его лица испарилась, все эмоции напоказ. Достоверно. Аплодисменты. Да только больше ты меня не обманешь. Сиамский облезлый бродячий кот — вот ты кто.

— Возможно, мне так и придется сделать, рыжая, — наконец подает он голос. — Я ведь насовсем уезжаю. Такие дела…

Он встает с пола, натягивает футболку, застегивает под горло, на котором проступили фиолетовые пятна, толстовку и шагает в прихожую. На башку набрасывает капюшон, на плечи — косуху.

По стеночке тащусь следом за ним. Нужно схватить его за рукав, но я только зажмуриваюсь.

Насовсем… Предатель. Ну и пусть валит. Пусть. Скатертью дорога!

В дверях Сид оборачивается, лыбится и прищуривает дурные глаза:

— Но ты у меня всегда вот здесь будешь. — И бьет себя в грудь кулаком.

Глава 37

Я бахвалилась, что никогда из-за Сида плакать не буду.

Но проходили часы, дни, недели, и все явственнее накрывала тоска, сродни той, что возникает, когда находишься вдали от собственного дома, всеми фибрами души рвешься назад, но возможности вернуться у тебя нет. Сродни фантомным болям на месте потерянной конечности. Сродни удушью.

А еще меня снедали раскаяние и сожаления, валуном к земле придавило чувство огромной вины…

Пульс замедлился и почти остановился, а кровь остыла.

Я ревела круглосуточно: утром — отвернувшись к окну на переднем сиденье троллейбуса, на парах — уткнувшись носом в тетрадь, на перекурах — отойдя в сторонку от любопытных глаз, вечерами — на пустой кухне глотая остывший чай.

Только по ночам слезы уступали место воспоминаниям и мечтам, а те сменялись душными неприличными снами. И главный герой в них был всегда один и тот же.

В конце концов у организма сработал защитный механизм и боль, какая бы сильная она ни была, притупилась. Даже не так: она переродилась в новое светлое трепетное чувство, поселившееся внутри, в клетке моего тела.

Воспоминания о потерянном мной мальчике превратились в тот самый сказочный свет, что посылают нам с темного неба исчезнувшие когда-то звезды.

Для родственных душ нет понятия расстояния и времени… Я теперь тоже хорошо знаю это.

Я часто думаю о нем, представляю для себя его новую идеальную жизнь. Его сияющие глаза. Я верю, что он обрел настоящий дом, близких людей, которые никогда не причинят ему боль, и любовь, которая не будет отмахиваться от него, как от назойливой мухи, и не подставит подножку. От этих мыслей в середине холодного апреля становится тепло.

Я помню: в один из этих апрельских дней у Сида день рождения. Выхожу из шумного университетского холла на свежий прохладный воздух с привкусом гари, и всеми вечерами брожу по городу. Снова. Рассматриваю деревья, старые фасады, облака, людей, новую луну в акварельном небе. Но теперь я никого не ищу. Тот, кто мне нужен, всегда со мной. Он здесь.

***

Мама с дядей Костей расписались.

В честь знаменательного события он вывез нас и пару маминых закадычных подруг на шашлыки в садовое товарищество «Рассвет», где у него имеется дача.

На участок вынесли деревянный стол, накрыли клеенкой и заставили сверху салатами, бутербродами, пластиковыми стаканчиками и бутылками с вином. В самый разгар посиделок под бурные овации в центре появились дымящиеся шашлыки.

Я слушаю разговоры, шутки и веселый смех собравшихся, подпеваю их простеньким песням — моим ровесницам — и искренне радуюсь за маму. Сейчас она абсолютно счастлива, молода и очень красива. Подумать только, если бы в пору их знакомства с дядей Костей я не умерила свой максимализм, маминого счастья, вероятно, так бы и не случилось.