Следующим утром просыпаюсь с крепкой уверенностью, что и этот новый светлый день вылетит в трубу. Суббота.

Влезать в несусветную рань в свои серые бесформенные вещи никакой особой надобности у меня нет, но я все равно делаю это и плетусь на вещевой рынок — хочу помочь маме в палатке.

Но она только отмахивается, мол, отдыхай, торговля не идет.

Какое-то время мы молча пьем ароматный кофе из термоса.

Мама хандрит, и явление это на фоне повсеместной осенней депрессии давит валуном на усталые плечи.

— Мам, случилось что-то?.. — интересуюсь осторожно.

— Видишь ли, Ликусь… С покупателями не густо, ты же знаешь. А с января еще и арендную плату поднимут… Боюсь, что палатку эту мы с тобой больше не потянем. Костя предложил выход: переехать к нему на родину, открыть магазин, у него там помещение пустует…

— Мам, а где его родина-то?

— Красноярск…

Кофе идет у меня носом.

— Ой, Ликусь, все это еще вилами на воде писано! — смеется мама и протягивает мне носовой платок.

***

Битый час брожу по супермаркету, где из всего изобилия выбираю лишь нарезной батон и пряники. Есть что-то невыносимо тоскливое в блуждании по его рядам, потому что денег у меня нет, но даже если бы и были, радовать вкусняшками мне все равно некого. У кассы взгляд сам собой останавливается на надписи «Pennyroyal Tea». Коробочка дешевого чая тоже летит в корзину.

А дома я пью этот "хитрый" мятный чай и вспоминаю, как Сид на полу своей кухни больше года назад выводил чистым голосом:

— I'm so tired I can't sleep

I'm a liar and a thief

Sit and drink Pennyroyal Tea

I'm anemic royalty…[4] — а я ему подпевала.

За это время Земля сделала полный оборот вокруг Солнца и вернулась в ту же точку пространства, новые люди — и одна из них — моя племянница — пришли в мир, а я все боюсь взглянуть правде в глаза.

Даже если наша с Сидом кровь причудливо смешалась именно в этой маленькой девочке, я должна смириться и принять.

Сколько можно отсиживаться в своем корявом мирке? Самой не надоело?

В прихожей надеваю сапоги и ветровку, спохватившись, прямо в обуви на одной ноге прыгаю в комнату, забираю с полки маленького мишку Тедди — подарок мамы Влада — и прячу в карман.

Мой путь лежит через весь город и пригород, а потом — знакомой улицей — мимо заборов с резными калитками, пожухлых зарослей малины и крыжовника, лая собак и запаха сжигаемой ботвы.

Здесь ничего не изменилось, разве что от Светкиного крыльца к растущей рядом рябине протянулись веревки, на которых сушатся ползунки и пеленки.

Грязь, налипшую на подошвы, счищаю о торчащий из земли обрезок железной трубы, перешагиваю три шатких ступеньки, вхожу в темные сени и налегаю плечом на обитую клеенкой дверь.

В избушке жарко натоплено, Светка все в той же растянутой футболке шабашит у двухконфорочной древней плиты. Из нового здесь только ее прическа: волосы, собранные в крысиный хвостик, да сидящее на руках пухлое розовое дитя — от него я быстро отвожу взгляд.

— Привет, Свет! — зову с порога.

Она вздрагивает, разворачивается и тут же кричит во все горло:

— Лика!!! Кидис, чтоб меня!.. Лика приехала!

Подбегает ко мне, но повиснуть на моей шее ей мешает маленький человек на ее руках.

— Как ты похорошела, Лик… Прямо столичная штучка! — Она оглядывает мой прикид.

— Спасибо…

— Виолка, гляди, это тетя Лика! — Светка приподнимает локоть, и ребенок, сидящий на нем, тянет ко мне пухлые ладошки.

Сколько ни шарь незаинтересованным взглядам по пыльным углам, а жест этот сразу приковывает к себе мое внимание и сердце.

Не прячься, Лика, хватит уже…

Выдыхаю, поднимаю глаза и смотрю в лицо маленького человека. А человек, как две капли воды похожий на Кидиса, разглядывает меня черными пуговками глаз.

— Виола. Виола Юрьевна Петрова, — смеется Светка. — Возьмешь на ручки?

— Нет, что ты. — Отмахиваюсь и смеюсь. Искренне смеюсь. С души свалился камень размером с чертову скалу, от внезапного облегчения по щекам течет вода.

В комнату заглядывает Кидис, обнимает меня:

— Сколько лет, сколько зим! — Выдвигает стул, приглашает сесть, а сам набрасывает куртку. — Метнусь до магазина, зацеплю что-нибудь.