Болит голова. От боли разрывается все тело. Боль скручивает внутренности и не дает дышать.

Я не узнаю его. Я его не знаю. Я ошиблась так, как не ошибалась еще никогда…

***

— …За что?.. Господи, за что он так с Региной?.. — шипит лишившаяся голоса мама, и Андрей хрипло отзывается:

— Я разберусь, дорогая. Уведи ее отсюда как можно скорее!..

Родные руки подхватывают меня под локти и настойчиво подталкивают к желтым шашечкам такси, усаживают в прокуренный грязный салон, хлопают дверцей, но зрение обретает ясность, только когда я обнаруживаю под заплаканной щекой мамино теплое плечо.

Дрожат пальцы, дрожат колени, дрожит душа… за окном, в свете фонарей, трепещут белыми крыльями миллионы белых бабочек, но их так много, что невозможно выбрать новый путь.

— Все пропало, мам? — Я поднимаю глаза на бледную осунувшуюся маму. — Все пропало из-за меня?

Мама старается улыбнуться, но то, что она изображает, даже отдаленно не похоже на оптимизм.

— Ну зачем же ты так, ребенок? Дыши, дыши, давай! Ра-а-аз и два-а-а… Ра-а-аз и два-а-а… Твоя бабочка еще прилетит, вот увидишь. Другая.

— Как я могла… Как могла так ошибиться? Как же я буду жить, если совсем не понимаю этот мир? — Меня сотрясает тихая мучительная истерика. — Столько усилий, столько труда впустую… Мне никогда не стать нормальной, ма…

Такси тормозит у темного притихшего дома, где еще вчера было возможно счастливое будущее.

Я выскакиваю в снежную круговерть и бегу, но мама ловит меня за руку, помогает войти внутрь, проводит в комнату, включает яркий свет. Избавляет от змеиной кожи чертова невезучего платья, укладывает в постель, укутывает одеялом, приносит чай и горсть таблеток…

— Мама… — Язык заплетается, и веки тяжелеют, но я нахожу в себе силы признаться. — Мы сделали ему больно. У него была причина так поступить. Я сама отдала ему деньги. Потому что… очень любила…

33 (Святослав)

Прочная межкомнатная дверь надежно отгораживает меня от придурка и его драгоценной «радости». Матерясь, до упора поворачиваю замок и осторожно оцениваю повреждения — удар папашиного кулака все еще отдается в виске гулом и дребезжанием, скула немеет, и я снова разражаюсь матом.

Я уже взрослый, переживал и не такое, но теперь облизываю рассеченную губу, часто дышу, а глаза дерет от лютой ненависти и обиды.

Что я, черт возьми, всю жизнь делаю не так? Чем отличаюсь от других, чем хуже? Почему все блага достаются им, а мне в благородном семействе отводится роль лакея?

«Эти ведьмы его чем-то опоили…» — слова матери выныривают из воспоминаний и отравляют и без того вскипевшую кровь. Пожалуй, зря я недооценивал ее проницательность.

Мне до чертиков необходимо услышать мамин голос — естественно, вникать в мое нытье она не станет, но хотя бы укрепит ослабевшую было решимость перевернуть все здесь вверх дном. Кручу в руках видавший виды телефон, нахожу ее номер, без всяких надежд нажимаю на вызов и жду. После десятого гудка случается чудо — она отвечает на звонок, но в трубке раздается лишь шум мотора, громкая музыка и заливистый смех.

Ну, хоть жива… Я вздыхаю и отключаюсь.

Яна права, мой крест — вечно тащить кого-то на себе, я не представляю жизни без самопожертвования. Стоило дурочке показать слабость и уязвимость, и у меня сорвало планку. Я реально увидел в ней родственную душу, а в этой душе — космос. Впрягался за нее в шараге, расклеился и чуть не забыл, зачем вообще сюда пришел… Совсем как папаша, когда перед ним раздвинули ноги.

О чем я думал? О том, как буду до конца дней своих держать ее за руку и завязывать развязавшиеся шнурки? Да неужели, блин?..

Что там она затирала про одиночество и нелюбовь? Несчастной и одинокой, в отличие от меня, наша всеми обожаемая Регина никогда не была.

Скула пульсирует, во рту возникает привкус железа.

Мне и раньше прилетало по роже, но не от него. И каждый из тех, кто попутал берега, потом сильно пожалел…

Ненавижу. Ненавижу его до слабости в кончиках пальцев. До нехватки воздуха в легких. До слез. До беззвучного вопля.

Не знаю, куда себя деть — нарезаю круги по комнате и бесцельно пялюсь в окно. За ним мутно и тускло. Недозима, мир напрочь лишился тепла и красок. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и сообщаю отражению:

— Тебя поимели, поздравляю!

Итак, кто я там? Моральный урод, подонок, сволочь, идиот, спиногрыз, копия матери… Вроде ничего не забыл.

Папаша с ходу обвинил меня еще в одном уродском поступке, а я не стал его разочаровывать — пусть и дальше думает, что породил монстра. Пусть и дальше боится как огня и не суется ко мне. «Отец года» хренов…

Раз уж он не сомневается в непогрешимости дурочки, а меня считает настолько гнилым, придется соответствовать. Да я уже и сам почти верю, что специально окрутил ее и развел на деньги. Мне, черт возьми, даже нравится эта версия.