Его глаза расширились, как у крысы, загнанной в угол. Он не знал, кто я, но догадывался, что пришёл его конец. Я увидел, как на его лице промелькнула паника. Он попытался подняться, но его ноги заплелись, и он упал обратно в кресло.

— Что тебе нужно? — пробормотал он, теперь уже с явным страхом в голосе.

— Диана, — сказал я холодно, глядя ему прямо в глаза. — Твоя дочь. Где твоя дочь, ублюдок?

Его лицо побледнело. Он понял, что речь не о деньгах, не о наркотиках, не о каких-то там разборках. Я видел, как его глаза дергаются, пытаясь найти выход, но я был слишком близко. Он не уйдёт. Никогда.

— Что с ней? — спросил он, его голос дрожал. Но в этих словах не было беспокойства, не было отцовской заботы. Лишь страх за свою шкуру. Он не спрашивал о ней, как отец. Он спрашивал о том, что может случиться с ним. Я молчал, смотрел на него, давая ему возможность осознать всю глубину его грехов. Он был дрянью. Человеком, который никогда не должен был стать отцом. Человеком, который заслуживал только одного — медленной и мучительной смерти.

— Ты продал её, — тихо сказал я, мои слова были ледяными, как удар ножа. — Ты предал свою собственную дочь за дозу. Ты отдал её этим ублюдкам, как товар. И за это ты умрёшь.

Его глаза расширились от ужаса. Но, как и все крысы, он начал шипеть, пытаясь защитить свою жалкую жизнь.

— Это не я! — заорал он, пытаясь встать с кресла, но его тело было слишком слабым. — Это она! Ее мать! Она была сумасшедшей! Она мне мешала жить!

Я подошёл ближе, схватил его за волосы и резко дёрнул голову назад. Он взвыл от боли, его руки бессильно хватались за воздух, пытаясь оттолкнуть меня, но у него не было шансов.

— Диана была твоей дочерью, — прошипел я, сжимая его волосы сильнее, и его крик стал громче. — Твоей, ублюдок.

Он захрипел, его глаза налились кровью от страха. Я отпустил его, и он упал обратно в кресло, корчась от боли. Он попытался отползти, но я быстро схватил его за шею, вдавив его голову в стену.

— Её мать умерла от той дозы, за которую ты продал свою дочь, — холодно сказал я, прижав его лицо к стене так сильно, что его кожа начала разрываться о грубую штукатурку. — Ты убил их. Ты убил и мать, и дочь.

— Нет! Это не я! Это она! Моя жизнь была адом из-за неё! — его голос был истеричен, как у человека, который знал, что ему не избежать наказания, но пытался оттянуть неизбежное. – Она подсадила меня на наркоту! Отпустииии аааааа!

— Ад? — я отпустил его и посмотрел на него сверху вниз. Он закашлялся, хватая воздух, как утопающий. — Ты не знаешь, что такое ад. Но я покажу тебе.

Я схватил его за волосы и свалил на пол. Он жалобно заскулил, но я уже не слышал этого. Я поднял ублюдка, словно тряпичную куклу, и со всего размаха швырнул в стену. Его тело ударилось с глухим стуком, и он сполз вниз, оставив кровавый след на стене.

— Пожалуйста, — прохрипел, пытаясь подняться, но его ноги больше не слушались его. Он полз по полу, как раненное животное, оставляя за собой след крови и слёз.

— Пожалуйста? — переспросил я, сев на корточки рядом с ним. — Она тоже тебя умоляла? Когда ты бил её, когда закрывал её в подвале на несколько дней, она тоже просила пощады?

Я схватил его снова за волосы и прижал его лицо к полу. Его дыхание стало прерывистым, он захрипел, как умирающий зверь.

— Ты не заслуживаешь смерти, — сказал я, глядя на него сверху. — Смерть — это слишком легко. Слишком быстро. А тебе нужно страдать. Как она страдала.

Я резко поднял его за патлы вверх, и он застонал от боли, его руки беспомощно тянулись ко мне, пытаясь остановить то, что было неизбежным. Но я не остановился.

— Ты мразь!, — шипел я, глядя прямо ему в глаза. — Ты — ничтожество. И сегодня ты умрёшь, так же медленно, как и она могла бы умереть, если бы я не пришёл.

Я швырнул его обратно на пол и достал нож. Его глаза расширились от ужаса. Он понял. Понял, что ему не выжить. Понял, что я пришёл за ним, чтобы забрать то, что он отнял у своей дочери — её жизнь, её будущее.

— Пожалуйста… — прохрипел он, когда лезвие моего ножа приблизилось к его лицу.

— Я не знаю пощады, — холодно ответил я и резко ударил ножом. Лезвие погрузилось в его плоть, и он закричал, но этот крик был коротким. Я ударил снова. И снова. Каждый удар — это месть за её слёзы, за её боль. За то, что он сломал её жизнь.

Он пытался что-то сказать, но его слова утонули в крови, которая хлынула из его горла когда я перерезал его от уха до уха. Глаза подонка стали стеклянными, губы задрожали в предсмертной агонии. Я смотрел на него сверху вниз, без жалости, без сожаления. Он был ничтожным куском дерьма, и я сделал то, что должен был. Одна жизнь за другую. Он был уже мёртв в моих глазах задолго до того, как я вошёл в эту проклятую квартиру.

Кровь текла по его шее, медленно впитываясь в грязный пол, как бордовая вода. Я поднялся на ноги, глядя на его тело, ещё содрогающееся в конвульсиях. Но я не чувствовал ни облегчения, ни триумфа. Я просто стоял там, в этом убогом месте, где его жизнь закончилась, и думал о том, что смерть этого ублюдка не изменит того, что произошло с Дианой.