Я не хотел... Но она вдруг начала говорить. Сначала тихо, почти шёпотом, и я думал, что не услышу её. А потом её слова начали отрываться, как рваные куски кожи, как крики о помощи, которые слишком долго держали запертыми в черном вонючем подземелье кровавой детской памяти.

Она сидела передо мной на старом, изодранном диване, вся сжавшаяся, как маленький белый утенок, которому некуда бежать. Её глаза — эти огромные зелёные глаза — смотрели в пол, как будто там можно было найти ответы на вопросы, которые она даже не осмеливалась задать.

Я стоял у окна, наблюдая за ней. Наблюдая, как её плечи дёргаются, когда она начинает говорить. Её голос был тихим, но в нём было столько боли, что мне хотелось, чтобы она заткнулась. Чтобы перестала говорить. Но она не могла остановиться.

— Отец всегда был злым, — начала она, едва слышно. — Он хотел мальчика. Мечтал, что у него родится сын. Говорил это каждый день. Но когда родилась я, он, кажется, с самого начала возненавидел меня.

Она замолчала, словно собираясь с силами. Я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки, ногти вонзаются в ладони, но она не плачет. Она никогда не плачет. Я это заметил с самого начала. Слёзы — это слабость. А она держалась за своё гордость, словно за последний оплот.

— Папа... — продолжила она, но её голос дрогнул, и я услышал в нём ледяное отчаяние. — Он говорил, что я бесполезна. Что я — ошибка. Что я не стою даже того воздуха, которым дышу.

Я сжал кулаки, но остался стоять на месте. Мой взгляд был прикован к её лицу. Её голос, словно бритва, резал меня. Не потому, что я жалел её. Я не умею жалеть. Но что-то в этих словах пробуждало во мне то, что я долгое время держал глубоко запертым.

— Он всегда кричал на меня, — её голос стал чуть громче, но от этого стало только хуже. — Когда напивался или когда дозу не мог найти, он бил меня. Всегда бил. И мать бил…Но ее он хотя бы не ненавидел. А я…Он говорил, что я — ничтожество. Что лучше бы я сдохла при рождении.

Её плечи задрожали, но она сжалась ещё сильнее. Внутри у меня закипела ярость, но я ничего не сказал. Просто слушал её.

– Он закрывал меня в подвале, — продолжила она, и её голос стал чуть громче. — Он говорил, что таким, как я, место в могиле, чтобы не мешать. Я могла сидеть там часами, иногда днями. Одна, в темноте. Без еды, без воды. Иногда я слышала, как мама ходила по дому, но она никогда не приходила за мной. Она была вся в себе.

Она замолчала на мгновение, как будто собиралась с силами, чтобы продолжить. Я видел, как её руки сжались на коленях, ногти впивались в кожу. Она уже не смотрела на меня, не смотрела никуда — просто говорила в пустоту, как будто рассказывая это кому-то. Её лицо побледнело, но она не переставала говорить.

— Я всегда боялась его рук, — её голос снова стал тише, словно она испугалась, что если заговорит громче, то не выдержит. — Он бил меня по лицу, по спине, в живот, разбивал мне губы и нос, надрывал уши. Я помню, как кровь капала на пол. Но никто не приходил помочь. Никто не знал, что происходит. Я всегда ходила с длинными рукавами, чтобы никто не видел синяков.

Моё сердце сжалось, как железный кулак. Чёрт. Я не хотел слышать это. Не хотел знать. Но её слова продолжали падать, биться с оглушительным грохотом о мою броню, ломая каждую стену, которую я строил между нами.

— Мама... — продолжила она, и её голос вдруг стал холоднее. — Мама была не лучше. Это был героин. Я помню, как она продавала наши вещи, всё, что у нас было. Вначале украшения, потом мебель, одежду. Она продала всё, даже мои игрушки. Я осталась ни с чем. Он бил ее за то, что она сама вколола дозу и не поделилась с ним. У них ничего не осталось. Голые стены и матрасы на полу.

Моё тело напряжённое, я смотрю на неё и понимаю, что эта история не просто грустная. Это история из самого ада. Она говорит это так, как будто рассказывает о погоде, но я вижу её руки, которые сжаты в кулаки. Вижу её дрожащие губы.

— И когда им стало совсем плохо, — продолжает она, её голос ломается на словах, — они продали и меня. Просто отдали меня каким-то уродам за дозу. Она даже не посмотрела на меня. Я помню этот день. Помню, как какие-то люди пришли за мной, как повели меня насильно к машине. Я смотрела на неё, на мою мать, но она не смотрела на меня в ответ. Просто стояла там, с пакетом в руке. Довольная, любовалась своей дозой…И он рядом с ней.

Последние слова будто вылетают из неё, как яд, выплёскиваясь наружу. Я смотрю на неё, не в силах пошевелиться. Мои мышцы напряжены, и я чувствую, как внутри меня всё кипит. Но я не двигаюсь. Не могу. Потому что её история — это не просто боль. Это нож, который она вонзает в свою плоть, в саму себя, снова и снова, чтобы наконец отпустить эту боль.

Она не плачет. Она больше не может плакать. В её глазах — пустота, как будто она умерла в тот день, когда её мать продала её.

Моё дыхание замедляется. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри что-то ломается. Я слышу собственное сердце, которое вдруг начинает биться сильнее. Почему? Почему я это чувствую? Я никогда не хотел знать её историю. Не хотел понимать. Но теперь её прошлое стало частью меня. Я знаю, через что она прошла. И это меня бесит.