Про самолет Ортик говорил с откровенным удовольствием, дольше, чем нужно, смакуя воспоминания и даже называл имена стюардесс. Я, правда, так и не понял, что кроме дармовой выпивки и большого расстояния между креслами его впечатлило.

Про приезд в Израиль Ортику даже вспоминать было мучительно. Он соглашался продолжить рассказ только добавив перцовки, причем обязательно вместе со мной. А когда обнаружил, что бутыль пуста, расстроился и не поверил, что мы с ним могли все это выпить, и даже заподозрил, что я отлил слишком много на опохмелку.

В конце-концов, Ортик продолжил рассказ, но стал в повествовании как-то избирательно шарахаться, поэтому на меня посыпались лишь обломки происшедшего. Попутчица в такси до Иерусалима на кого-то там похожая. Немалые деньги, за которые впервые не надо было ни перед кем отчитываться. Слишком рано закрывшаяся лаборатория. Стремительное взаимопонимание с попутчицей Олей. Ее проблемы. Решение ее проблем. Ужин в Эйн-Кареме. Ужас от осознания факта ужина с Олей в некошерном ресторане. Новые люди. Еще новые люди.

К концу рассказа добавить захотелось уже мне. Ортик, проснувшись, увидел над головой распятие. Голова болела так сильно, что он поначалу счел это галлюцинацией. Но нет. Сам он ничего не помнил. Потом к нему зашел священник, позвал к обедне и поздравил с принятым утром крещением, назвал "брат Михаил" и поблагодарил за щедрое пожертвование монастырю. Во внутреннем, потайном кармане пиджака Ортик обнаружил свою скомканную черную кипу. Денег наскреблось на автобусный билет и банку пива. На шее, на шнурке, висел оловянный крестик. Контейнера с Линевой спермой не было, его никто не помнил и не видел. Олю тоже никто не знал.

– - Этого не может быть!
– - выпалил я.-- Белла же беременная!

– - Так об этом же... я же тебе об этом же...

– - От кого беременна Белла?

– - ... весь вечер, как на духу...Это... Что ты у меня все выпытываешь?! И выпытываешь?! Беременная, да... Ну и что?.. Кем -- вот что главное... это же самое ужасное,-- всхлипнул Ортик и вырубился.

Гриша

Я неправильно ловил время. Пока была здорова рука, я ловил его, как ловит ремесленник, сапожник -- падающий гвоздь. И вбивает его в набойку на каблуке, чтобы сапог совершил определенное количество шагов и был целесообразен. Глупец. Неужели надо было стать калекой и лишиться возможности рисовать, чтобы прозреть. Все мои работы словно отдалились, а вернее отчудились от меня. Чуда в них и не хватает. Я вижу их недостатки. Я вижу высокий уровень ремесла. Но не мастерства. Я ловил на своих исторических полотнах время, я рядился в костюмы эпох, я заклинал собственную одаренность, словно она была змеей. А время, даже не покосившись на меня, не притормозив, проехало мимо бродячего фокусника на обочине.

Его надо ловить иначе... Мне вдруг захотелось яичницу. Сейчас. Пошел в угол, к плите. Яйца. Три. Масло. Где сковородка? Вот, старая, чугунная, бабушкина. Зачем-то вывез из России. Эту сковороду... Сковорода... Ну да, мы с временем играли в салки, и никто никого не поймал. Оно тоже ловило меня, вот в чем штука. Значит, боевая ничья. Я не принадлежу времени, но и оно не принадлежит мне. Я не работаю на него, оно не работает на меня. На меня работают Пашка, Санька и Викуля. Хорошие художники. Не хуже меня. А я у них за продюсера. Или даже за заказчика, за покупателя их картин. Или за галерейщика. За начальника и закупочную комиссию. За кормильца. За бугра. Потому что я -- хозяин.

Я колобок, на самом деле. Я от Давида ушел. Я рассчитался с арабами. Я катаюсь вокруг лисы Алины. Вернее, катаюсь вместе с лисой Алиной, паркуясь в укромных местах. Она хорошая дивчина, заводная и заводящая. Настоящая украинская мусульманка. Если она застанет меня с Викулей в неподходящий момент -- схватится за нож. Надо будет прикрыться уже искалеченной рукой, как обязательно посоветовал бы мне Кинолог. Встретить Алину в тот, летний период, было большой удачей.

Викуля тоже хорошая. Иногда у меня возникает странное ощущение, что она наносит мазки на холст точно туда, куда я мысленно прошу. А если совсем честно, то даже чуть вернее и точнее. Это и помешало нам прежде. А теперь причина устранена, нам ничего не мешает. Кроме Алины, конечно. Но это уже вопрос техники, вернее логистики.

Да, я сумел переломить свою даже не хромую, а сухорукую судьбу. И именно это, а не начало проекта, я намерен праздновать сегодня вечером, с Пашкой, Санькой и Викулей.

Я скажу им: "Братцы! Каждый из вас -- моя правая рука. В буквальном смысле этого слова". Викуля тут обязательно перебьет, скривит свои карминные губки купидона и назовет меня "Полтора Шивы!" или "Шива в разрезе". А Пашка мягко поправит, что скорее "богочеловек работы неизвестного индийского художника". Санька будет как всегда молчать и ревниво смотреть на женские портреты, которые принесли Пашка с Викулей, сравнивая со своей работой и сомневаясь. Пока его не отвлечет мой сюрприз -- стриптизерша, расписанная мною одной левой. Боди-арт привнесет в наш праздник оживление и общность. И еще я им скажу, указав на принесенные портреты: "Эти дамы, жены царя Соломона, наши первенцы. Мы создадим их, а они -- нас. Для славы и процветания нашего Города и всех присутствующих!"

А вот чего я им не скажу, так это кто наш таинственный и щедрый спонсор. И еще я им не скажу, что это уже вторая моя попытка. Что однажды меня застала врасплох чужая решимость и отбросила в сторону. Но больше этого не повторится. Потому что теперь, если что, будет моя очередь дать волю своей решимости.

Давид

Встали мы с Ортиком почти одновременно, что меня удивило. Я привык, что все вокруг спят дольше меня.

– - Желаешь похмелиться?
– - предложил я, но Ортик был мят, мрачен и неконтактен.